Шакуров Рашит Закирович

ИСТОРИКО-СТРАТИГРАФИЧЕСКОЕ И

АРЕАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

БАШКИРСКОЙ ТОПОНОМИИ

ЮЖНОГО УРАЛА И ПРЕДУРАЛЬЯ

Специальность 10.02.02 — языки народов Российской Федерации

(башкирский язык)

Диссертация

в виде научного доклада на соискание ученой степени доктора филологических наук

Уфа-1998

 

На правах рукописи

Работа выполнена в Институте истории, языка и литературы Уфимского научного центра РАН

Официальные оппоненты:

член-корреспондент Национальной академии наук

Казахстана,

доктор филологических наук, профессор    К. М. Мусаев

член-корреспондент Академии наук Республики Башкортостан, доктор филологических наук, профессор    Г. Г. Саитбатталов

академик Международной тюркской академии,

доктор филологических наук, профессор    Р. Х. Халикова

Ведущая организация — Стерлитамакский государственный

педагогический институт

Защита состоится «___»__________ 1998 г.

в_____часов на заседании диссертационного совета Д-064.13.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при Башкирском государственном университете по адресу: 450074, Башкортостан, г.Уфа, ул.Фрунзе, 32, главный корпус.

С научным докладом можно ознакомиться в библиотеке Башкирского государственного университета.

Научный доклад разослан «____»___________ 1998 г.

Ученый секретарь диссертационного совета, доктор филологических наук, профессор

М.Ф.Гайнуллин

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

В настоящем научном докладе изложен опыт комплексного историко-стратиграфического и лингвогеографического исследования башкирской топонимии как целостной системы с привлечением материалов по всем основным ее типам и разновидностям (гидронимия, оронимия, ойконимия), включая по мере необходимости и микротопонимию. Отдельная глава работы посвящена актуальной, особенно в свете практического применения топонимов, проблеме орфографии собственных имен в башкирском языке. Исследование проводится также на основе сопоставления топонимии Южного Урала и Предуралья, т.е. современного и исторического Башкортостана, с топонимией других, причем не только близких, но и в ряде случаев отдаленных регионов. Таким образом, привлекая топонимический материал во всем его многообразии не только во внутривидовом, но также и в региональном плане, используя по мере необходимости методы картографии, мы стремились к наибольшей достоверности своих выводов и наблюдений. То же самое следует сказать и в отношении использования данных смежных наук — археологии, этнографии, географии, а также в определенной мере мифологии и фольклора. При этом, безусловно, необходимо исходить из того, что «только лингвисты могут и должны анализировать все типы географических названий в их связи друг с другом, с прочими собственными именами и со всей системой языка, в котором они создаются и употребляются»¹. Исходя из сказанного, мы ставили перед собой прежде всего задачу исследования топонимии современного и исторического Башкортостана как специфического раздела башкирской лексикологии, путей ее формирования, исторического развития и функционирования в языке.

В научном докладе обобщены основные положения исследований, проведенных нами в 1973-1998 годах. По теме научного доклада опубликовано несколько книг, 28 статей, тезисов, докладов и сообщений на международных, всесоюзных, региональных научных конференциях общим объемом свыше 40 п.л.

Актуальность исследуемой темы. Топонимика в Башкортостане как самостоятельная отрасль науки прошла к настоящему времени довольно длительный путь развития и становления. Проделана значительная работа по выявлению закономерностей возникновения и функционирования топонимической системы башкирского языка, установлению основных этапов ее эволюции начиная, в целом, с конца I тысячелетия н.э. до наших дней. В ряде исследований башкирские топонимы проанализированы с лексико-семантической, структурно-словообразовательной, этимологической, отчасти лингвогеографической точек зрения, описаны способы образования имен собственных и принципы номинации в топонимии в сравнении с нарицательными словами, рассмотрена географическая терминология башкирского языка, составлены первые топонимические словари. Имеются работы, в которых содержится характеристика топонимической стратиграфии по группам языков применительно к отдельным регионам Южного Урала (например, к бассейнам рек Дёмы и Сакмары). Представляют интерес статьи, посвященные выявлению тех или иных напластований в топонимии Башкортостана, которые восходят к языкам древних финно-угорских и иранских племен, принявших участие в этногенезе башкир.

Между тем дальнейшее развитие топонимики как специфического и весьма актуального направления научного исследования выдвигает новые задачи и проблемы. Прежде всего, в собственно лингвистическом плане наряду с лексико-семантической классификацией топонимов (в т.ч. гидронимов, оронимов, ойконимов и т.д.) наиболее плодотворным представляется использование метода выявления топооснов и топоформантов. Причем рассматривать эти компоненты географических наименований нужно не в отрыве друг от друга, а в неразрывной связи: во-первых, топооснова и топоформант — это «две неизменные составные части топонима»²; во-вторых, нередко только такой подход может помочь исследователю избежать ошибок при отнесении топонима к тому или иному ряду наименований, а следовательно, и при этимологических изысканиях. Приведем несколько примечательных для башкирской топонимии примеров. Известный топонимист А.К.Матвеев установил в свое время, что ороним Большой Шатак — название наиболее значительной горы хребта Баш-Тау в Белорецком районе — в самом башкирском языке функционирует в формах Бишитѕк, Бешѕтѕк и имеет прозрачную основу в знач. «пять подолов (оборок)» в смысле «пять склонов», «пять подъемов»(биш, беш — «пять», итѕк, ѕтѕк — «подол», «оборка», «подошва горы», «склон». (Вариант названия: Биштау — «пять гор»).³

Искаженная форма Большой Шатак (или просто Шатак) возникла, по-видимому, в результате переосмысления башкирского Бешѕтѕк в виде Б.Шатак (Большой Шатак). По такой же аналогии произошло «преобразование» в русской географической литературе наименования речки Бешѕке в Бурзянском районе, которое (через «промежуточную ступень» в форме Б. Апшак) закрепилось за названиями двух речек в формах Большой и Малый Апшак. В ходе длительного употребления в языке произошло сращение основ с последующим упрощением второго компонента в двусоставном названии деревни М套 Атъетѕр (Мин-Атзитарово, где меҐ — этноним, Атъетѕр — антропоним), в результате ойконим вошел в современные справочники в форме Меньетѕр (Минзитарово). В ойкониме ТЅрјѕгѕџе (Турсагалино), образованном от

¹ Суперанская А.В. Что такое топонимика? — М.: Наука, 1985. — С. 6

² Суперанская А.В. Что такое топонимика? — С. 102.

³ Матвеев А.К. Вершины Каменного пояса: Названия гор Урала. Издание 2-е. Челябинск, 1990, С. 251.).

3

гидронима ТЅрјѕгѕџе (Турсагазы), древнебашкирский компонент гѕџе (њаџы) в значении «река, речка» оказался искаженным до неузнаваемости и в русском написании преобразован в название по типу имен на -ин(о). Установление подлинных компонентов географических наименований имеет основополагающее значение при решении любых вопросов топонимики. Многократное, переходящее из работы в работу, применение метода выделения топооснов и топоформантов,в отличие от некоторых других принципов топонимики, вовсе не приводит к механическому повторению избитых истин в различных вариациях. Наоборот, тщательное изучение материала создает безусловно надежную базу для выявления реального состава географической номенклатуры применительно к каждому конкретному региону, для более полной инвентаризации апеллятивов, нашедших применение в топонимии. Это имеет также чрезвычайно важное практическое значение, связанное с упорядочением написания топонимов на языке коренного народа национальной республики и выработкой наиболее обоснованных принципов передачи их на русский язык.

Решение задач, поставленных в данной работе, опиралось, таким образом, на возможно более тщательно выверенный в лингвистическом плане топонимический материал. Использование метода выявления топооснов и топоформантов в сочетании с такими основополагающими методами языкознания, как сравнительно-исторический и сопоставительный, приводит к плодотворным результатам и при этимологических разысканиях, на которые автор очень часто опирался в своем исследовании.

Следует подчеркнуть, что комплексное изучение башкирской топонимии в ее целостном виде применительно к той обширной территории, которая представляет собой единый регион древнего и современного расселения башкир, с обращением к таким аспектам анализа, как историко-стратиграфический, лингвогеографический, открывает, кроме развития самой топонимики как науки, довольно широкие возможности для решения многих важнейших вопросов как исторической географии, этнографии, так и истории языка. Проведенное нами исследование позволяет сделать вывод о том, что, во-первых, истоки собственно башкирской топонимии (и этнонимии) Южноуральского региона, а следовательно, и специфические особенности башкирского языка уходят в глубину тысячелетий, ко временам Геродота, и, во-вторых, башкиры и предки башкир в прошлом, во все рассмотренные нами века и тысячелетия, неизменно заселяли огромные просторы Южного и значительной части Среднего Урала, Южного Приуралья и Зауралья.

Топонимический материал, в т.ч. башкирская топонимия в целом предстает перед нами как надежный инструмент познания истории народа и его языка.

Цели и задачи исследования. Топонимия содержит в себе бесценную информацию по истории языка, диалектологии, исторической географии и этнографии. Топонимические загадки башкирского языка широко рассматриваются не только в пространственном, но и во временном аспекте. При этом необходимо учитывать замечание известного тюрколога К. М. Мусаева о том, что «еще четко не выявлены специфические черты как национальной топонимии, так и общетюркского, древнетюркского и ареальных пластов топонимии»¹.

Нет необходимости доказывать, насколько сложен вопрос о разграничении этих пластов. Следует лишь подчеркнуть мысль о том, что основные принципы определения языковой принадлежности топонимии исследуемой территории применительно к известному историческому времени «должны вытекать из соответствующих исторических и географических предпосылок»².

Кроме того, одним из надежных аргументов, подкрепляющих и дополняющих эти предпосылки при выявлении специфических особенностей национальной топонимики, являются лексические, фонетические и морфологические показатели. Этой же цели служит изучение диалектных и так называемых реликтовых явлений в топонимии. Что касается более древних пластов тюркских топонимов, то здесь на первый план выступает привлечение данных исторических источников, в которых были зафиксированы некоторые уцелевшие до нашего времени географические наименования. Применение всех этих приемов и методов позволит создать реальную картину расселения древних, средневековых и современных башкир по данным топонимики и вплотную подойти к определению основных этапов истории Башкортостана как научной проблемы. Такое исследование предпринимается в башкирской топонимике впервые, и ее значимость в теоретическом плане сводится к разработке единых принципов решения как историко-стратиграфических, так и историко-ареальных проблем изучения топонимии конкретного региона исходя из целостного, системного подхода к тюркской топонимике как специфической отрасли тюркологии.

Объектом исследования является топонимия современного и исторического Башкортостана в сопоставлении с данными архивных, документальных, исторических и иных источников. При этом под определением «современный» мы имеем в виду территорию Республики Башкортостан, основные контуры которой сформировались в период с 1917 по 1934 годы. (Полагаем, что наиболее оптимальный вариант карты Башкортостана, с учетом реального расселения башкир к началу XX в. в пределах Большой Башкирии, был составлен в 1917 году Ахмет-Заки Валидовым и в наше время введен в научный оборот³. Территория БАССР претерпела в 20-30-е годы ряд существенных изменений и в результате оказалась во многом деформированной).     Понятие     «исторический     Башкортостан»     не     ограничивается     современными

¹ Мусаев К.М. Лексикология тюркских языков. Отв.ред. доктор филологических наук А.А.Юлдашев. — М.: Наука, 1984, с. 187.

² Попов А.И. Основные принципы топонимического исследования // Принципы топонимики. — М., 1964, с.39.

³ Башкортостан: Краткая энциклопедия. - Уфа, 1996, с.38.

4

административными границами, а вбирает в себя обширную территорию фактического расселения башкир как в прошлом, так и в настоящем. В соответствии с этим можно вести речь о едином ареале башкироязычных наименований как основного, ведущего напластования в топонимической стратиграфии Южного и частью Среднего Урала. В свою очередь по наличию ведущего напластования данный регион правомерно выделить на карте Евразии в отдельную Южноуральскую топонимическую провинцию со своими специфическими особенностями.

Источниковой базой для исследования послужили документы по истории Башкортостана, башкирские шежере, различного рода списки населенных мест и справочники административно-территориального деления, истории деревень, географические карты, этнографическая и краеведческая литература, труды историков и географов древности, средневековья и более поздних времен, записки путешественников, топонимические словари Башкортостана и других регионов. Автором в 70-80-е годы в результате фронтальных обследований более чем 200 населенных пунктов Башкортостана, Курганской и Челябинской областей выявлен и зафиксирован богатый полевой материал. Топонимическую картотеку Института истории, языка и литературы Уфимского научного центра РАН, насчитывающую ныне 80 тысяч единиц, пополнили более 10-и тысяч собственноручно переписанных автором в специальные карточки и паспортизированных географических наименований. (Естественно, что фонды этой ценнейшей картотеки, созданной усилиями и трудом целого поколения башкирских топонимистов, используются и в нашей работе.)

Методы исследования. Автор в своих работах выступает последовательным приверженцем углубленного изучения топонимии конкретного национального (историко-этнографического) региона как единой системы, с привлечением фактов и явлений как смежных, так и отдаленных территорий. При решении задач историко-стратиграфического и этимологического анализа использованы диахронический и синхронно-сопоставительный методы. Большое внимание уделяется проблеме выявления топооснов и топоформантов. Работа убеждает также в том, что общепринятый в языкознании сравнительно-исторический метод исследований применительно к топонимике может стать наиболее результативным при использовании экстралингвистических данных (сведений по археологии, истории, этнографии, географии и т.д.), а также приемов картографии и лингвогеографии.

Методологическую основу исследования составили теоретические постулаты, согласно которым факты и явления действительности рассматриваются прежде всего с точки зрения историзма и системности. Определенную систему с присущими ей закономерностями возникновения и исторического развития во взаимодействии и взаимообусловленности с другими факторами представляет и башкирская топонимия. В соответствии с таким подходом мы неизменно опирались на основополагающие научно-теоретические положения по ономастике, разработанные в трудах отечественных и зарубежных ученых.

Научная новизна работы. В данной работе нашли отражение основные и представляющие к настоящему времени наибольшую актуальность результаты исследований, изложенные автором в его сочинениях по топонимии Башкортостана. Следует заметить, что этому предшествовало проведенное нами в начале 70-х годов комплексное изучение топонимической системы отдельно взятого ареала на примере бассейна реки Дёмы, в ходе которого разработаны принципы классификации географических наименований по лексико-семантическим признакам, принципиально отличающейся от всех применяемых до той поры в тюркологии классификаций. К сожалению, данная классификация стала повторяться во многих работах без какой-либо новации и ссылки на автора.

Автором в свое время впервые в башкирском языкознании была проделана значительная работа по выявлению основных закономерностей стратиграфии топонимии по группам языков (тюркских, славянских, древних финно-угорских и иранских) и ее системному описанию, были детально охарактеризованы структур­ные типы башкирских топонимов. Решение перечисленных задач совместно с исследованиями других топонимистов Башкортостана стало предпосылкой для постановки новых научных проблем. В данном случае историко-стратиграфический и лингвогеографический анализ башкирских топонимов, проводимый на основе сравнительно-исторического и сопоставительного изучения, нацелен прежде всего на определение территории расселения древних, средневековых и современнных башкир и выявление важнейших этапов формирования и развития исторической географии Башкортостана. Этой цели служит и раскрытие специфических особенностей башкирских топонимов на лексико-семантическом, фонетическом и морфологическом уровнях, характерных для исследуемого региона. В контексте этих специфических особен­ностей рассматриваются также диалектные и реликтовые явления башкирской топонимии, ставится проблема более основательного изучения топонимических параллелей Башкортостана с другими, преимущественно отдаленными регионами Евразии, находящимися за пределами основной территориии современного расселения башкир.

В работе впервые в республике рассматривается ряд наиболее актуальных вопросов орфографии географических наименований, а также проблемы разработки принципов научной транскрипции иноязычных названий в башкирском языке.

Научная и практическая значимость. Результаты исследования помогут в целостном виде представить  этапы развития  и  становления  башкирской  топонимии  Южного  Урала и Предуралья  с

древнейших времен до наших дней как единой системы. В работе также определены основные особенности истории формирования этнотерриториии башкир в древности и их расселения в последующие времена. В то же время, по словам известного башкирского тюрколога Дж.Г.Киекбаева, «изучив башкирскую топонимику, можно уточнить правописание наименований многих населенных пунктов и установить единую норму их написания, что имеет весьма важное значение как для башкирского, так и для русского языков»¹.

Практические задачи, намеченные в свое время Дж. Г. Киекбаевым, и в наши дни остаются актуальными. Более того, в последнее десятилетие в связи с новыми крупными открытиями археологов намного обострился интерес к древним периодам истории и культуры Южного Урала. Существенное значение имеет снятие разного рода запретов и обвинений по отношению к тем, кто осмеливался заглянуть в древнейшие этапы истории своих народов. Научное познание о башкирах и о тюркском мире пополнилось ранее запрещенными трудами известных ученых, в совокупности подтверждающих идею о многокомпонентности происхождения и автохтонности большинства башкирских родов и племен на Южном Урале. В свете этого выполненная автором работа может представить интерес для исследователей как по башкирской топонимиии, так и по истории, этнографии, исторической географии Башкортостана и башкир. Ее результаты могут быть отражены при составлении различного рода словарей и справочников (в т.ч. при подготовке нового издания топонимического словаря), при установлении норм правописания географических названий в готовящейся многотомной «Башкирской энциклопедии», а также в процессе упорядочения транскрипции башкирских топонимов на русский язык на карте Республики Башкортостан. Работа может быть использована в сфере образования: в спецкурсах и спецсеминарах по топонимике, учителями школ, гимназий, лицеев, училищ в качестве источника по изучению истории и культуры Башкортостана, башкирского языка.

Апробация работы. Результаты проведенных исследований были изложены в виде докладов на двух конференциях по ономастике Поволжья (Уфа, 1973; Саранск, 1976), на Всесоюзной научной конференции «Участие народов в Крестьянской войне 1773-1775 гг.» (Уфа, 1974), на Второй Южно-Уральской конференции по археографии и источниковедению истории литературы и языка (Оренбург, 1975), на Всесоюзной конференции «Происхождение аборигенов Сибири и их языков» (Томск, 1976), на IX конференции по диалектологии тюркских языков» (Уфа, 1982), на Всесоюзной научно-практической конференции «Исторические названия — памятники культуры» (Москва, 1989), на научной конференции на тему «Профессор Дж. Г. Киекбаев и проблемы алтаистики» (Уфа, 1991), на научной конференции, посвященной проблемам изучения башкирского народного эпоса «Урал-Батыр» (Уфа, 1995), на Меж­дународной научно-практической конференции по геоэкологии в Урало-Каспийском регионе (Уфа, 1996). Кроме того, автором разработана программа спецкурса и составлен текст лекций по топонимии Башкортостана для студентов башкирско-русского отделения филологического факультета Башкирского государственного университета, которые он читал в течение 2-х лет в середине 70-х годов; на страницах республиканской печати на протяжении многих лет велись специальные рубрики, посвященные топонимике («Имена и названия», «Загадки топонимики», «История с географией»), в газетах и журналах опубликовано более 100 научно-популярных статей, посвященных пропаганде самих основ топонимики как науки, а также лингвистическому толкованию происхождения отдельных географических названий в тесной связи с исто­рией, географией, этнографией и в более широком смысле - с материальной и духовной культурой народа. Нам в течение нескольких лет пришлось работать в составе авторской группы по созданию первого в республике «Словаря топонимов Башкирской АССР» (Уфа, 1980). Высокую оценку специалистов получила подготовленная на основе кандидатской диссертации монография «По следам географических названий: топонимия бассейна реки Дёмы» (Уфа, 1986).

Работа соискателя по исследованию башкирской топонимии обсуждалась на заседаниях Ученого совета Института истории, языка и литературы УНЦ РАН и отдела языка этого же института и была рекомендована к защите на соискание ученой степени доктора филологических наук в виде научного доклада.

Структура научного доклада. Исследование, выполненное в форме научного доклада по совокупности опубликованных трудов, состоит из введения, трех глав и заключения. В работе помещена карта башкирских топонимов Южного Урала и Предуралья. В конце доклада приводится список реферируемых публикаций и рецензий на книги соискателя.

¹ Киекбаев Дж.Г. Вопросы башкирской топонимики // Ученые записки Башкирского государственного педагогического института им. К.А.Тимирязева. Вып. VIII. Серия филологическая. №2.— Уфа, 1956, с.247.

6

СОДЕРЖАНИЕ   РАБОТЫ ВВЕДЕНИЕ

Южный Урал, Предуралье и Зауралье в последние десятилетия привлекают к себе все большее внимание исследователей. Связано это прежде всего с археологическими открытиями, которые коренным образом меняют наши представления о древнейших периодах истории этого своеобразного региона. Большим событием в науке стало открытие в 1959 г. настенной живописи палеолитического периода в известной пещере Шульган-Таш в Бурзянском районе Башкортостана, относящейся к 20-15 тысячелетиям до н.э.¹.

Памятники наскальной живописи найдены также в пещере Ямады-Таш или Игнатьевская (верховья реки Сим в Катав-Ивановском районе Челябинской области), а также в пещере Мурадымовская в Кугарчинском районе Башкортостана. Феноменом протоцивилизации бронзового века Урало-Казахстанских степей назвали ученые археологический комплекс Аркаим, представляющий собой укрепленное поселение с прилегающей хозяйственной площадкой и неукрепленными селищами, которое входит в группу аналогичных поселений Южного Урала, названного «Страной городов». (Отметим также, что эта группа городов состоит из двух десятков комплексов, и они рассматриваются археологами как территориальные образования с элементами ранней государственности)².

Важнейшее место среди археологических ценностей Башкортостана заняла найденная экспедицией под руководством А. Х. Пшеничнюка в ходе раскопок 1987-1988 годов³. коллекция золотых и серебряных изделий Филипповского курганного могильника — памятника раннесарматской культуры (нач.IV или V-VI вв. до н.э.), расположенного в междуречье Урала и Илека в Оренбургской области. Богатейшая коллекция разнообразных изделий, выполненных в высокохудожественном «зверином» стиле, по своей ценности может быть поставлена в один ряд с находками самых знаменитых скифских и сакских курганов. Это безусловно свидетельствует о том, что ранние кочевые общества евразийских степей по уровню своего развития ничем не уступали соседним кочевым объединениям⁴.

Ко всему сказанному следует добавить возрастающий — особенно в последние годы — интерес к мифологии и древним эпическим произведениям башкирского народа — кубаирам «Урал-Батыр» и «Акбузат». Сходство отдельных мотивов и сюжетных элементов кубаира «Урал-Батыр» с шумеро-аккадским эпосом о Гильгамеше подтверждает мысль о том, что на первоначальном этапе башкирского этногенеза заметное место занимали ираноязычные племена. Вместе с тем башкирский эпос устойчиво сохранил в себе характерные черты древнетюркской культуры Урало-Алтая и Центральной Азии. Описанные здесь события от начала до конца происходят на Урале, который предстает в них как родина башкир.

Коснувшись вопросов этногенеза, можно было бы привести множество аргументов в пользу тезисов о многокомпонентнос^ти и автохтонности башкир на Южном Урале. Вспомним, что писал о башкирах С.И.Руденко: «Народ этот образовался... в результате смешения разнородных, как европеоидных, так и монголоидных племен»⁵.

К тому же исходным типом башкир он считал древнейшее европеоидное население Южного Урала начала I тысячелетия нашей эры. Согласно новейшим исследованиям, антропологические типы башкир состоят из следующих территориальных вариаций: 1)светлый европеоидный тип, 2)субуральский расовый тип, 3)понтийский расовый тип, 4)памиро-ферганский расовый тип, 5)южносибирский расовый тип⁶.

В силу этноязыковой многокомпонентнос^ти своего происхождения и автохтонности башкиры унаследовали важнейшие элементы духовной и материальной культуры древнейших племен и народов Южного Урала. В течение длительного времени они создали развитую и богатую по своему составу топонимическую систему региона. На исследуемой территории пласты башкирско-тюркской в своей основе топонимии прослеживаются нами на протяжении более чем двух тысячелетий. В ней сохранилась значи­тельная прослойка топонимов, а также топооснов и топоформантов, которые восходят к языку древних иранских и финно-угорских племен Южного Урала. Многие из них, как отмечалось выше, приняли непосредственное участие в этногенезе башкир, оставив такой же яркий след в их антропологическом типе, как и в языке и топонимии. В качестве уникального примера можно привести индоевропейский в своей основе компонент ман, который сохранился также в других тюркских языках в составе топонимии, этнонимии, антропонимии, космонимии в качестве реликтового явления⁷.

В башкирской топонимии особый интерес представляют наименования, состоящие из форманта ман в сочетании с другой, прозрачной по своей семантике, иногда со специфически башкирской основой по типу

¹ История Башкортостана с древнейших времен до 60-х годов XVI века. Отв. ред. доктор ист. наук Х.Ф.Усманов. — Уфа: Китап, 1996,
с.22.

² Зданович Г.Б. Аркаим // Башкортостан: Краткая энциклопедия. — Уфа, 1996, с.124-125.

³ Башкортостан: Краткая энциклопедия, с.610

⁴ История Башкортостана с древнейших времен до 60-х годов XVI века, с.60.

⁵ Руденко С.И. Башкиры: Историко-этнографические очерки. - М.; Л, 1955.

⁶ Башкортостан: Краткая энциклопедия, с. 122.

⁷ Джанузаков Т.Дж. Основные проблемы ономастики казахского языка: Автореферат диссертации доктора филол. наук. — Алма-Ата,
1976, с.64-65.

7

Манњаџы (ман + башкир. њаџы «река, речка»), Мансаџы (ман + башкир гидроним. термин саџы в знач. «наледь», «речка с наледью») или определяющим словом типа Њарлыман, где Јарлы «снежная» (гора, река) + ман. Активное участие форманта ман в топонимообразовании Башкортостана свидетельствует об устойчивом характере древнеиранских элементов в башкирском языке.

Если формирование развитой на Южном Урале системы топонимии, созданной предками башкир, определяется нами концом первого тысячелетия до н. э., то к этому же периоду мы относим и появление устойчивого ареала их расселения в регионе. Топонимический материал, наряду с данными археологии, антропологии, исторической этнографии и языка, подтверждает вывод о том, что «не позднее сако-массагетского времени на Южном Урале существовал этнос, сыгравший важную роль в формировании баш­кирского народа»¹.

Здесь мы имеем в виду прежде всего название такой крупнейшей реки Евразийского региона, как Яик (ЙайыЈ / Daiks), упомянутое Птолемеем во II в. н.э., гидронимы с основой ыЈ, образующие компактный ареал на территории современного и исторического расселения башкир.

Ядро, основа ареала расселения древних башкир на Южном Урале, в Предуралье и Зауралье, несмотря на значительные изменения по всему периметру (в течение XVII-первых десятилетий XX в. — в сторону постепенного уменьшения), сохранилось до наших дней. В работе намечаются два наиболее важных этапа в развитии исторической географии Башкортостана, определенных периодами до присоединения (середина XVI в.) и после присоединения к России. Ко второй половине XVI в. относится начало нового этапа и в этноязыковой ситуации региона. Башкортостан в течение последующих веков становится многоязычной страной. Формирование башкирского этноса как народности и нации происходило здесь в тесном контакте со славянскими, финно-угорскими и близкими по языку тюркскими народами, среди которых наиболее многочисленными являются русские, татары, чуваши, украинцы, марийцы, удмурты и др. Это наложило отпечаток и на топонимию региона, ибо каждый народ, каждая нация, как справедливо отмечает А.А.Камалов, «привносит свои специфические формы и нормы номинации в общую топонимическую систему»².

Иноязычные топонимы Башкортостана на примере географических названий бассейна реки Дёмы рассмотрены нами в специальной главе книги «По следам географических названий» (Уфа, 1986, с. 83-13 5). В ней выделены и исследованы древние иранские и финно-угорские наименования, выявлены группы монгольских топонимов, локализуемых в бассейне реки Дёмы, в южных и северо-восточных районах современного расселения башкир. Верхний слой топонимии Башкортостана, наряду с башкирским, представлен русскими, татарскими, украинскими, чувашскими, марийскими, мордовскими, удмуртскими и другими названиями. Кроме того, все наиболее известные (основные) топонимы региона, независимо от их происхождения, функционируют во всех этих языках и представляют собой в целом единое достояние всех народов, населяющих Республику Башкортостан.

Интенсивное исследование топонимии Большого Урала, составной частью которого является Башкортостан, связано с именами Дж. Г. Киекбаева, А.К.Матвеева, А.С.Кривощековой-Гантман, Ф.Г.Хисамитдиновой, А.А.Камалова, М.Г.Атаманова, М.Г.Усмановой, Н.И.Шувалова и др. Башкирской топонимии уделяется внимание также в трудах таких ученых-тюркологов, как К.М.Мусаев, Г.Ф.Саттаров, Ф.Г.Гарипова, Л.Ш.Арсланов, М.В.Зайнуллин, Т.М.Гарипов, З.Г.Ураксин, Э.Ф.Ишбердин, Р.Х.Халикова, Н.Х.Ишбулатов и др.

Автор надеется, что данная работа будет воспринята как стремление по-новому решать ряд актуальных вопросов изучения башкирской топонимии Южноуральского региона.

¹ Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI века. — Уфа, 1994, с.75.

² Камалов А.А. Башкирская топонимия. Отв.ред. член-корр. РАН Э.Р. Тенишев. — Уфа, 1994, с. 4.

ГЛАВАI ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ ПЛАСТЫ ТОПОНИМИИ БАШКОРТОСТАНА

Исследование топонимии в хронологическом плане — построение топонимической стратиграфии — имеет свои специфические особенности, связанные с многослойным характером географической номенклатуры не только во временном, но и в языковом отношении. Топонимическая стратиграфия может быть построена, во-первых, для последовательного выявления напластований географических названий конкретной территории, относящихся к разным языкам, и, во-вторых, в целях освещения основных исто­рических этапов формирования и развития ведущего пласта, восходящего к языку коренного народа того или иного региона. В данной работе представляется целесообразным сосредоточить основное внимание на вопросах исторического развития ведущего напластования — башкирской топонимии Южного Урала и при­легающей части Среднего Урала, Южного Предуралья и Зауралья.

Начало формирования топонимической системы Южного Урала и Предуралья связано с древнейшими периодами расселения в регионе как ираноязычных, финно-угорских, так и ранних тюркоязычных предков башкир.

Наиболее крупным, ведущим напластованием в топонимии всего Южного и, частью, Среднего Урала, Предуралья и Зауралья, с выходом за пределы данного региона (особенно, если иметь в виду левобережье Волги с бассейном реки Большой Иргиз, рассматриваемого в определенной мере как центр этого ареала), являются башкирские географические наименования, первые упоминания о которых восходят ко временам Геродота (V в. до н.э.). Это так называемый скифский период в истории народов евразийских степей, охватывающий VII-II вв. до н.э., или, по определению Н.А.Мажитова и А.Н.Султановой, сако-массагетское время применительно к отдаленному прошлому племен Южного Урала¹.

В археологии данный период времени принято относить к эпохе раннего железа. В исторической науке существует довольно обширная литература т.н. скифо-сарматской тематики. По ходу анализа топонимического материала мы будем останавливаться на тех работах и их положениях, которые имеют непосредственное отношение к исследуемому вопросу. В то же время в качестве предварительного замечания отметим, что, по мнению целого ряда ученых, скифо-сарматский мир отнюдь не был однородным и в нем — наряду с ираноязычными — определенное место занимали и тюркские племена. Ономастический материал, оставшийся от скифов, невелик по объему, но, тем не менее, он вполне убедительно подтверждает мысль ученых о том, что часть скифов говорила на тюрксом языке².

Этот вывод в полной мере и прежде всего касается предков башкир, живших на Южном Урале (т.е. в целом на территории их современного расселения) еще в эпоху Геродота. Их потомки сохранили богатое топонимическое наследие региона и донесли его до наших дней.

Проблемы стратиграфии топонимии тюркоязычных регионов рассматривались в работах Ф.Г. Гариповой, Л. Гулиевой, Е. Койчубаева, О.Т. Молчановой, А.А. Абдрахманова, Г.Ф. Саттарова, Дж.Латыпова и др. Вопросы тюркской топонимической стратиграфии исследуются К.М.Мусаевым в его книге «Лексикология тюркских языков» (М.,1984). Необходимо обратить внимание на его слова о том, что топонимический пласт любого языка «нельзя рассматривать как неподвижный слой, появившийся однажды и навечно закрепившийся». В подтверждение этой мысли на примере башкирской топонимии Южноуральского региона мы увидим чрезвычайно мощное во временном и территориальном, а также в количественном отношении напластование, представляющее по существу уникальное и еще далеко не в полной мере оцененное для отечественной науки явление. В соответствии с основными этапами исторического развития Башкортостана³ мы выделяем здесь следующие пласты географических наименований:

Топонимы сако-дахо-массагетского времени (VII-II вв. до н.э.). Выше мы уже коснулись анализа сведений греческого историка V в. Геродота о народах, живших в районе Уральских гор, вернее, в регионе от Южного Урала до Приаралья. Впрочем, в его описании наибольший интерес представляют для нас прежде всего народы по имени аргиппеи, фиссагеты и иирки. «За рекой Танаисом, — пишет Геродот, — уже не скифские края, но первые земельные владения там принадлежат савроматам. Савроматы занимают полосу земли к северу, начиная от впадины Меотийского озера, на пятнадцать дней пути, где нет ни диких, ни саженых деревьев»⁴.

Выше их обитают, владея вторым наделом, те самые будины, имя которых Дж.Г.Киекбаев отождествлял со словом будун «народ» древнетюркских надписей. За будинами, через незаселенные земли на семь дней пути Геродот располагает «многочисленное и своеобразное племя» фиссагетов, которое, видимо, можно понимать как массагеты. «В тех же краях по соседству с ними обитают люди по имени иирки. И те, и другие живут охотой». «Над иирками к востоку, — пишет далее Геродот, — живут другие скифские племена.

¹ Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI века, с.75.

² Киекбаев Дж.Г. Некоторые вопросы изучения башкирских и татарских диалектов. // Памяти В.А.Богородицкого. — Казань, 1961.

³ Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI в.

⁴ Геродот. История в девяти книгах. Перевод и примечания Г.А. Стратановского. Кн.четвертая. — М., 1993, с. 192.

9

Они освободились от ига царских скифов и заняли эту землю.»1 Читая эти строки, впору обратиться к археологическим открытиям последних лет, возможно, имеющим какую-то связь с этими самыми геродотовыми царскими скифами. Речь идет о древнейшем центре металлургии в окрестностях села Каргалы близ Оренбурга, просуществовавшем с начала третьего до первых веков первого тысячелетия до н.э., — центре, который по своему значению для мировой цивилизации, как писала недавно «Российская газета», стоит в одном ряду с легендарными «копями царя Соломона» у Мертвого моря. Полагают, по словам профессора Е.Н.Черных, что «именно каргалинцы через некоторое время достигли нагорий Ирана, чтобы в числе других народов положить начало древнейших царств Персии, а месторождения в Каргалах были заброшены».²

И вот за страной тех племен, освободившихся «от ига царских скифов», «земля уже твердая, как камень, и неровная». Если учесть, что, по Геродоту, «вплоть до области этих скифов упомянутая выше страна представляет равнину с толстым слоем почвы», то с большой долей вероятности можно представить себе обширные степные просторы в междуречье Волги и Урала до современного Оренбуржья. Судя по дальнейшему тексту «Истории» Геродота, аргиппеи жили в горно-лесной зоне средней полосы современного Башкортостана.

Этноним тазлар (таџлар, таџџар) у башкир, с которым Дж.Г.Киекбаев идентифицирует плешивых аргиппеев, действительно восходит к основе таз (таџ) «плешивый» (+ -лар — аффикс мн.ч.). Племя это входит в состав табынской родоплеменной группы. Этноним таз (тас) отмечен также в составе североалтайских кумандинцев (сеок тас), в Младшем и Старшем жузах казахов (таз, тазлар,; тастар-аргын, таскоян), киргизов (род таздар племени сарыбагыш), узбеков (род тас-катаган), туркменов (тазы или дазы) и ногайцев (род таз)³.

Р.Г.Кузеев (со ссылкой на Л.П.Потапова) пишет об этнической близости тастаров и телеутов и сообщает об их исторической связи с монголами, считая, что происхождение их восходит к древнетюркским образованиям. По его мнению, племя таз (таџ, таџлар), будучи частью табынского родоплеменного объединения, в Приуралье мигрировало в составе табынской группы в конце XIII-XIV вв⁴. Однако в свете анализа сведений Геродота о плешивых аргиппеях взгляд на данную проблему кардинально меняется. В случае с племенем тазлар мы имеем дело, видимо, с тем явлением, когда в определенные периоды времени отдельные древнебашкирские роды и племена или группы этих родов и племен мигрировали в совершенно обратном направлении — не только на Урал, но и с Урала на восток, запад или на юг. Ведь каргалинские металлурги Южного Урала, прожившие здесь целых два тысячелетия, самым загадочным образом еще задолго до Геродота покинули родные места и оказались в Иранском нагорье. В последующем, при иных исторических обстоятельствах, отдельные группы потомков тех же самых племен могли возвратиться на историческую родину — на землю предков. В этом феномен древнебашкирской истории, представляющий для нас картину, напоминающую морские приливы и отливы. При этом, безусловно, Южный Урал, его горы и степи, во все времена оставались центром, ядром этногенетических процессов, связанных с формированием и развитием башкирского народа.Именно такую идею утверждает и развивает башкирский героический эпос «Урал-Батыр». В соответствии с этой точкой зрения этноним таз, тазлар // тас, тастар в составе ряда других тюркоязычных народов связан своим происхождением с древнебашкирским таз, тазлар (таџ, таџлар, таџџар), который, будучи одним из древних на Южном Урале, восходит в свою очередь к геродотовым плешивым аргиппеям.

В топонимии Башкортостана от этнонима тазлар образованы: Таџлар (Тазларово), Ијке Таџлар и ЯҐы Таџлар (Старотазларово и Новотазларово) - наименования башкирских сел в Зианчуринском и Бураевском районах РБ, Таџлар (Тазлар) - назв. бывшей дер., ныне части гор. Давлеканово, Таџлар Ѕџѕге - ложб. в окрестностях дер. Кужанаково Зианчуринского района. Ряд топонимов с основой таџ имеется в Татарстане: p. Таџлар, лев. пр. p. Ик, бывш. назв. деревень Ијке Таџлар и ЯҐы Таџлар (совр.Ташшишмѕ и Байкал) в Арском р-не, Тазлар — офиц. назв. дер. Кудаш Высокогорского и дер. Могез-Елга Альметьевского р-нов. Вне всякого сомнения, они также восходят к древнейшему башкирскому этнониму тазлар. Этой же позиции в данном вопросе придерживался в свое время и Г.Ф. Саттаров⁵.

Особую ценность в рассказе Геродота приобретает для нас слово «асхи», сопоставляемое с башкирским асыќы (асы ќыуы), асы ќыу. Лексема асхи < асы ќыу в значении «кислый, горький напиток» по своему фонетическому облику является собственно башкирской по двум важнейшим позициям: по линии соответствия башкирского с и _ общетюркскому ч и с. Ясно, что в слове асы ќыу > асхи отразилась специфика именно башкирского языка, поэтому совершенно неправы те исследователи, которые стараются приписывать его одновременно и татарскому языку, утверждая, будто речь идет «о напитке татар и башкир,

¹ Там же. Громов В. «Наши » копи царя Соломона // Российская газета, 9 февраля 1996 г. — с. 4.

³ Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа: Этнический состав, история расселения. - М.:Наука, 1974, с.355.

⁴ Там же.

⁵ Саттаров Г.Ф. Башкирский компонент в топонимии Татарии // Исследования по башкирской диалектологии и ономастике. -Уфа, 1986,
с.97-98.

10

приготовляемом из вишни и называемом ими ачы, ѕче (по-татарски) или асы, ѕсе (по-башкирски)»¹.

На самом же деле мы имеем дело только с основами в форме асы («кислый, горький») и ќыу («вода, напиток»), т.е. со спецификой, свойственной башкирскому языку, а следовательно, с одним из древнебашкирских племен в лице тех самых плешивых аргиппеев. Обращает на себя внимание и то, что многие этнографические элементы, сообщаемые Геродотом, совпадают с описаниями башкир более позднего времени. Аргиппеи у Геродота «говорят на особом языке», живут в белых юртах. (Известно, что белая юрта у башкир, воспетая в народных песнях, до сих пор считается одним из символов вольной степной жизни на земле предков). Историк древности сообщает и такие подробности: «Скифы же, когда приходят к аргиппеям, ведут с ними переговоры при помощи семи толмачей на семи языках». Следовательно, язык их действительно развивался обособленно, потому еще в те отдаленные времена, видимо, заметно отличался от других тюркских языков. Вызывают интерес и слова Геродота о том, что аргиппеи «почитаются священными» и что «они улаживают распри соседей» и т.д. Смысл этого сообщения надо искать в своеобразии духовной культуры древних башкир, в особенностях башкирской мифологии, нашедшей наиболее яркое выражение в

народном эпосе. Заслуживает внимания в этой связи мысль о том, что «уже со времени V-I вв. до н. э.............. на

Южном Урале существовал этнос — носитель религиозно-философских и космогонических представлений, отраженных в эпосе «Урал-Батыр». В этом смысле дахо-массагетские, исседонские племена этого времени можно рассматривать как один из древнейших компонентов, сыгравших важную роль в сложении древнебашкирского этноса»².

Еще одна деталь, которая находит параллель в фольклорных (сказочных) сюжетах башкир. Это, как пишет Геродот (со ссылкой на тех самых плешивых) козлоногие люди, обитающие на горах выше области аргиппеев. Показательно, что такого рода мифические персонажи довольно широко распространены в башкирских волшебных сказках.

К северу от Скифской земли, по Геродоту, обитают гипербореи, о которых он пишет со ссылкой на Гесиода и Гомера. По многим признакам, в т.ч. по обычаю стричь волосы, и, что еще более важно, — по особому почитанию, которое проявляют к ним другие народы, они близки к тем же плешивым аргиппеям. Из страны гипербореев еще раньше Лаодики и Гиперохи прибыли в Делос «две молодые женщины вместе с самими божествами [Аполлоном и Артемидой], и делосцы им также воздают почести».

По Геродоту, к востоку от лысых живут исседоны. В археологической науке принято считать свидетельством былого пребывания исседонов в Среднем Зауралье сохранившееся до сих пор название реки Исеть³.

Выше исседонов располагаются, по их рассказам, «одноглазые люди и стерегущие золото грифы». Зовут их по-скифски аримаспы: «арима» у скифов значит единица, а «спу» — глаз⁴.

По археологическим данным, аримаспы и плешивые аргиппеи также близки между собой. С ними связана группа памятников, представленная «небольшими курганами — басырык (бајырыЈ), насыпи которых состоят из чистой каменной кладки или из камней вперемешку с землей»⁵.Это понятие в виде термина пазырык известно также тувинцам. Пазырыкскими были названы всемирно известные каменные курганы Алтая⁶.

Следовательно, в «Истории» Геродота представлен рассказ не об одном только племени древних башкир-аргиппеях, но и своего рода цикл рассказов о древнебашкирских племенах, полученных им из разных источников.

Среди башкир довольно распространенным было до недавнего прошлого личное имя Искужа, Ишкужа. Встречается и фамилия Искужин, есть несколько деревень Искужа (Искужино). Имя деда выдающегося башкирского поэта XIX в. Мифтахетдина Акмуллы зафиксировано в ревизских сказках 1816, 1834 и 1850 годов в форме Ишкуза. Можно предположить, что в этих именах сохранилась память о самоназвании скифов Ишкуза (Ашкуза, Ишкуз), известном еще в VII в. до н. э.⁷.

Следы древних саков довольно устойчиво запечатлелись в топонимии и этнонимии на обширной территории от Башкортостана до Якутии (Саха) на восток и до Азербайджана и Крыма на юг и юго-запад. Этой теме посвящена нами специальная статья в книге «Свидетельствуют имена» («Исемдѕрџѕ — ил тарихы», 1993, с .72-73). В ней название известной горы и поселка Шѕкетау (Шакетау; на картах — искаженное Шахтау в Центральном Башкортостане рассматривается нами в одном ряду с наименованиями: Шеки, Шаки — нас. пункты в Азербайджане, Армении и Полтавской области, Сака, Саки — села в Латвии, в Крыму, в Брестской и Смоленской областях. Названия речки Шекша, лев. пр. Уфы, и пгт Шакша в Уфимском, речки Шака в Давлекановском (с.Микяшево) р-нах РБ также восходят, по нашему толкованию, к данному этнониму. Самоназвание якутов — саха, наименование родового подразделения хакасов — сагай и др. на Енисее также

¹ Гарипова Ф.Г. Исследования по гидронимии Татарстана. Отв.ред. М.З.Закиев. - М.:Наука: 1991,с.106.

² Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI в., с.57.

³ Там же, с.54.
⁴Геродот. История, с. 193.

⁵ Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI в., с.54.

⁶ Там же, с.54., 88.

⁷ Ельницкий Л.А. Знания древних о северных странах.-М., 1961, с.35-36.

11

связаны с этнонимом сак, сака. В имени одной из крупных рек Южного Урала — ЃаЈмар (Сакмар, на картах Сакмара), прав. пр. р.Урал в РБ и Оренбургской обл. с большой долей вероятности может быть выделен тот же самый компонент ќаЈ, сак. Река эта протекает в самом центре расселения как современных башкир, так и их предков. В то же время это и ареал расселения древних саков на Южном Урале. Названия ж..д. станции Саксин в Астраханской обл. и хазарского города Саксин вполне уместно возводить к этнониму сак. Наконец, гидронимы Сак и Сок (наименования рек в Оренбургской и Самарской обл.) имена фольклорных персонажей CaJ — CуЈ (Сак и Сок) хранят в себе информацию о древних саках.

Топонимы гуннской (П в. до н.э. — V в. н. э) и древнетюркской эпохи (VI-VIII вв.н.э.). II-I вв. до н.э. на Южном Урале и в Поволжье ознаменовались крупными историческими событиями, приведшими к значительным изменениям в этнокультурном облике населения. Часть сако-дахо-массагетских племен Южного Урала и Поволжья под напором гуннов вынуждена была уйти в Северное Причерноморье, которое до этого занимали скифские племена..«Произошло ... новое смешение народов (племен), языков и культур, и в этом процессе самой активной движущей силой выступили кочевые племена — выходцы из Центральной Азии. Это было началом «великой эпохи переселения народов», апогей которой приходится на IV-V вв.н.э. Под влиянием гуннов в степях Южной Сибири, Казахстана, Южного Урала, Средней Азии и Поволжья получают широкое распространение монголоидные элементы в антропологическом типе, а также тюркские языки. В письменных источниках скотоводческие племена этих регионов стали упоминаться под новым собирательным именем — усуни; понимались под ними потомки сако-массагетских племен, смешавшихся с пришлыми гуннами»¹.

Гунны достигли пределов Южного Урала, видимо, во П в. до н.э., что подтверждается их появлением в этот период, по данным Птолемея, в районах Северного Причерноморья. Но в то же время, завоевав огромные территории, покорив страны и народы, гунны сами остались в меньшинстве, и сако-усуньские племена постепенно одержали верх над ними².

На территории Средней Азии и Казахстана образуется в этот период государство Кангюй, регион Южного Урала становится северной окраиной этого государства. В составе Кангюя, по данным Н.Я. Бичурина, почерпнутым им из древнекитайских источников первых веков н.э., выделяются две страны: Яньцай и Янь. Первая из них, Яньцай, находится в 2000 ли от Кангюя на северо-запад, имеет 100-тысячное войско, прилегает к великому озеру, которое имеет отлогие берега; это есть северное море³.

По мнению современных историков, здесь имелось в виду Каспийское море, и, таким образом, «страна Яньцай включала сако-усуньско-гуннские земли по Северному Прикаспию»⁴. Страна же Янь, из которой Кангюй вывозил дорогие меха, находилась севернее государства Яньцай. Этой страной принято считать Южный Урал. Обращает на себя внимание сходство названий Янь и Яньцай и возможная интерпретация этих двух имен, в основе которых - башкирское слово йѕн «душа, дух». Следовательно, страна Янь - это «страна духа». В названии страны Яньцай первый компонент имеет то же самое эначение. Дж.Г. Киекбаев связывал название страны Янь с башкирскими племенами бґрйѕн (бурьян, бурзян) и тамьян⁵.

Какими же могли быть мотивы для того, чтобы целую страну (или две родственные страны) назвать столь редким и глубоким по смыслу наименованием, которое, впрочем, перекликается с именем родины абхазов Апсны Јапш «страна души»? В связи с этим надо вспомнить и о плешивых аргиппеях Геродота, которые «почитаются священными», и сходство мифологии древних башкир с «Авестой»— важнейшим памятником зороастрийского учения, и открытия последних лет, характеризующие Южный Урал как один из центров древней цивилизации. Ничего удивительного, если страна, народ которой достиг таких вершин духовного развития, могла быть названа «страной души, духа, духовности».

События, связанные с вторжением гуннов на земли древних башкир, нашли отражение в народном эпическом произведении «Кунгыр-буга», один из вариантов которого был записан и опубликован нами⁶.

Эпоха рубежа нашей эры, когда произошло смешение дахо-масса-гетов с пришлыми гуннами, предшествовала новому этапу в развитии языка и культуры древних башкир. Значительное влияние на этнические процессы среди народов Евразии оказало образование в 552 г. в Центральной Азии первого Тюркского каганата. Активное проникновение новых групп тюркоязычных племен, усилившееся в периоды существования первого (552-630 гг.) и второго (682-744 гг.) Тюркского каганатов, способствовало окончательному утверждению тюркского языка в среде тюрко-финно-угорского и отчасти тюрко-иранского населения Южного Урала. Говоря о начале первого тысячелетия новой эры, с полным основанием можно вести речь о развитой, сформировавшейся системе тюркской топонимии в регионе.

Одним из самых древних на Южном Урале тюрко-башкирских гидронимов является название крупнейшей водной артерии Евразии — реки Яик. (Прежнее название р. Урал. В 1785 г., после подавления Крестьянского восстания под руководством Е.И. Пугачева, в котором активное участие приняли яицкие

¹ Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI в., с.78.

² Бернштам А.Н. Очерки истории гуннов.-Л., 1951, с.80, 144.

³ Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии. М.-Л., 1950.Т.II, с. 150.

⁴ Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI в., с.80.

⁵ Киекбаев Дж.Г. Вопросы башкирской топонимики, с. 231-232.

⁶ БашЈорт халыЈ ижады. Эпос. 1-се китап. — Ћфґ, 1972;.   Башкирский народный эпос. — М.: Наука, 1977.

12

казаки, переименована в реку Урал). На карте Клавдия Птолемея, составленной во П в.н.э., она нанесена восточнее нижнего течения реки Pа (Волга) в форме Daiks . Ученые единодушны в том, что карта Птолемея с большой точностью отражает географические реалии. Уральские горы на ней выведены под названием Риммийские горы, откуда и берет свое начало река Daiks. У истоков Волги на севере обозначены Гиперборейские горы, следовательно, главной рекой Волги, по представлениям автора, считалась Кама. Название Даик, Яик (у византийского историка Менандра Љайх, VI в., у Рубрука Daiks, XIII в., в русских источниках Яик) Н.А. Мажитов и А.Н. Султанова вслед за К.Ф. Смирновым¹ первоначально возводили к названию племенного объединения дах-даих, которые «с глубокой древности (может быть, с эпохи бронзы) численно превалировали» среди сако-дахо-массагетов². Но с оговоркой, что, возможно, наоборот, имя Дахи или Даи образовалось от названия реки, и в этом смысле наименование Джаик / Джаих // Яик более древнего происхождения. Вскоре эти авторы с привлечением богатого фактического материала построили весьма убедительную, стройную гипотезу происхождения гидронима Джаик // Љаик // Йайик³. Пожалуй, нет необходимости специально останавливаться на чередовании в начале слова звуков дж ~ џ ~ й, характерном для тюркских языков. Отметим лишь, что звуки џийи произношение названия в форме Љайх и ЙайыЈ более всего отражают специфику башкирского языка. Этот специфический вариант произношения гидронима в форме Яик (ЙайыЈ) и закрепился в свое время на всех картах мира. Но самое главное: теперь можно считать обоснованной точку зрения о том, что название великой евразийской реки Яик (ЙайыЈ) связано с именем бога Йаика (Йаик-хана), широко распространенного среди народов Южной Сибири и Алтая. Йайык-хан был хорошо известен древним башкирам. В эпосе «Урал-Батыр» река Йайык названа по имени одного из сыновей богатыря Урала, а сама река, как повествуется в нем, возникла там, где эпический герой рассек Уральские горы своим булатным мечом. Следовательно, Йайык (Яик), сын Урала, наделен божественной силой. Из этого следует, что и сюжет о возникновении основных уральских рек (Яика, Агидели, Сакмары и Нугуша), и гидроним Яик восходят к представлениям башкир, согласно которым важнейшие водные артерии страны получают имена божественных сил или мифических героев. Н.А. Мажитов и А.Н. Султанова правы в том, что на Урале бог воды и моря Яик-хан отождествлялся с великой рекой, и, возможно, образ Яика возник первоначально на уральской почве, в среде древнеуральских тюрков⁴.

Исходя из анализа гидронима Яик и связанного с ним имени божества Яик-хана, Н.А. Мажитов и А.Н. Султанова считают, что тюркоязычные племена расселялись на данной территории еше в глубокой древности — в эпоху раннего железа, т.е. не менее чем в X-IX вв. до н.э.

В собственно словообразовательном плане структура гидронима Яик (ЙайыЈ) может быть представлена по следующей схеме: йай + ыЈ. Причем основой наименования (определяемым словом) следует считать компонент ыЈ, определяющим -йай. Основа ыЈ в этом случае вписывается в ряд однословных гидронимов ЫЈ, ЫйыЈ, Эйек (в русской транскрипции Ик), распространенных в основном на Урале (от Верхнего Прикамья на севере до басс.р. Сакмары на юге (т.е. на территории исторического Башкортостана) и в Западной Сибири. (Верхнее и среднее течение Урала — Яика приходится на этот же ареал.) Отсюда становится очевидным, что загадка этимологии гидронима ЙайыЈ связана с толкованием значения компонента ыЈ. Прав А.К. Матвеев, который писал по этому поводу, что повторяющиеся названия часто образуются от географических терминов, и, не согласившись с версией о финно-угорском происхождении гидронимов на ыЈ, обратился к тюркским языкам. «Все эти топонимы, — по его словам,—были признаны разновидностями какого-то термина со значением «река»⁵.

Во II томе «Словаря башкирского языка» (М., 1993) находим более десяти слов с основой на ыЈ, ыњ. Это в основном глаголы движения, близкие по значению к глагольной основе аЈ-, ањ-«течь»: ыњыу, (ыЈлашыу), ыњыш, ыњышыу, ыњышлау (в основе значений этих слов—идея медленного, размеренного движения). От глагола ыњышыу «передвигаться (медленно)» образовано и название озера Ыњышма (Ыгышма) у с. Старо-Субхангулово Бурзянского района РБ. Слово ыЈ означает направление движения, словосочетание ыЈЈа килеЅ - «подчиниться чьей-то воле, последовать согласно чему-то», ыЈлау, ыЈланыу, ыЈлатыу «направить, направиться в определенную сторону». Отсюда можно сделать вывод, что корневое слово ыЈ в башкирском и др. тюркских языках действительно имеет значение «течение», но течение не вообще, а, возможно, с признаком медлительности, размеренности, т. е. медленное (раздольное, полноводное). Таковы по характеру течения известные нам реки, в основе наименования которых термин ыЈ: p. ЫЈ (Ик)⁶, лев. пр. Камы, ЫйыЈ (Ик), pp., прав. пр. Ая и прав. пр. Киги в Северо-Восточном Башкортостане,

¹ Смирнов К.Ф. Савроматы и сарматы // Проблемы археологии Евразии и Северной Америки. -М., 1977, с.129-139.

² Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI в., с.42.

³ Мѕжитов Н.А., Солтанова А.Н. БашЈортостан тарихы: Боронњо замандарџан XVI быуатЈа тиклемге осор // Ањиџел. 1995, №4, с. 91-102.

⁴ Мѕжитов Н.А., Солтанова А.Н. БашЈортостан тарихы: Боронњо замандарџан XVI быуатЈа тиклемге осор // Ањиџел. 1995, №4, с. 100.

⁵ Матвеев А.К. Географические названия Урала: Краткий топонимический словарь. - Свердловск, 1980, с. 103-104; изд. 2-е.—Свердловск,
1987, с. 73-74.

⁶ Матвеев А.К. Географические названия Урала: Краткий топонимический словарь. — Свердловск, 1980, с.103-104; изд. 2-е.—Свердловск,
1987, с. 73-74.

13

pp. Оло Эйек и Кесе Эйек (Б.Ик и М.Ик) в басс. р. Сакмары на юге Башкортостана, а также р. ЙайыЈ (Яик). Можно coглacиться с мнениeм о тoм, что первый компонент данного гидронима — йай на самом деле подчеркивает понятие «большая, широкая, полноводная, раздольная, размеренная» и является определяющим словом к определяемому ыЈ. Слово йай, в смысле «широкая, широкое» примыкает к понятиям с этой же основой: яйла «плато», яйпы (диал.) «широкое (поле)», яйпа «широкое» (ЯйпаЈ- оз. в Давлекановском районе РБ в том же знач.). Таким образом, лингвистический анализ наименований рек от основы ыЈ (ыйыЈ) наводит на мысль о том, что первичным в этих названиях было собственно гидронимическое обозначение в указанном выше смысле. В гидрониме ЙайыЈ определяемое слово ыЈ стали употреблять с определением йай. Можно предположить, что не только река ЙайыЈ (Яик), но и реки ЫЈ (Ик) у древних башкир были осмыслены в какое-то время как божественные (это, видимо, было периодом мифотворчества предков башкир, периодом зарождения среди них древних религиозных представлений). Вполне логично, если считать таким периодом VII-II века, хотя, возможно, и более ранние века до н.э., когда среди скотоводческих племен Южного Урала «окончательно сформировалась относительно единая система религиозных верований, являющаяся одним из вариантов зороастрийской религии — маздеизмом»¹.

Заслуживает внимания, что названия речек Ик в Верхнем Прикамье произносятся коми-пермяками так же, как и тюрки, — в форме Ык. А.С. Кривощекова-Гантман, убедившись в том, что версия о пермском происхождении гидронима Ик (Ык) поколеблена, пришла к абсолютно правильному выводу о его связи с башкирской топонимией. Она пишет по этому поводу: «... ясно одно — гидроним пришел в Верхнее Прикамье с юга (вероятно, из Башкирии)»².

Мотив осмысления реки ЙайыЈ (Яик) древними башкирами как священной, божественной и стал, видимо, основой для перенесения этого названия в имена мифологических персонажей, наделенных божественной силой, например, того же Яик-батыра, сына Урала, в эпосе «Урал-Батыр». Более поздним проявлением этого мотива является прибавление к имени реки Яик (ЖайыЈ) эпитета аЈ в знач. «светлая, священная» у казахов.

Таким образом, гидронимы от основы ыЈ, ыйыЈ, в т.ч. название крупнейшей реки Евразии Яик (Даих, Даик, Љаих), являющееся одним из древнейших точно датированных наименований на Южном Урале, по всем признакам, тюркское по происхождению, теснейшим образом связано с предками башкир, и ареал распространения имен с основой ик (ыЈ) совпадает с территорией их расселения. Наличие гидронимов с основой на ик (ыЈ) за пределами Южного Урала может свидетельствовать о пребывании в прошлом части башкирских родов или племен в том или ином регионе.

Еще одним, после гидронима Яик, датированным тюркским наименованием, дошедшим до нас с первых веков новой эры, является название наиболее крупной реки региона Урало-Поволжья, впадающей в Каспий, - гидроним Итиль, Итель, Идель, образованный от апеллятива иџел, идел «большая река». Река Идель в древности — это современная река Волга. Прежнее тюркское наименование этой реки широко культивируется в наше время в Татарстане. В раннем средневековье название Итиль применялось среди тюркских народов по отношению к среднему и нижнему течению реки. По Л. Рашоньи, гидроним Атиль существовал еще до н.э.³. Упоминается р. Итель во II в.н.э. Клавдием Птолемеем. Менандр (VI в.) записывает это наименование в форме Итиль, Итель. У Ибн-Фадлана. (922 г.) оно звучит как љтил или Итил, (Атиль, Итиль). Махмуд Кашгари (1074 г.) сообщает: «љтил (Атиль) — название реки в стране Кипчак, протекает по стране Булгар, имеет приток, текущий по стране Русь»⁴. Ф.Г. Гарипова, подробно исследовавшая названия с апеллятивом идель, пишет: «Арабы, согдийцы и персы, как и тюркоязычные народы, знали начало р. Идель — основной реки — как Агидель. В XIX в. народы, живущие на Средней Волге, главную реку знали также как Агидель. Нократ Иделе (Вятка) и КЅк Идел (часть Волги до слияния с современной Камой), Кара. Ид ел (Уфа., Ћфґ), Чулман считались притоками р. Агидель. Это отразилось и в языке соседних народов»⁵. У башкир же название одной из главных рек их страны Ањиџел (Агидель) активно функционирует в языке и в форме Иџел (Идель), что вряд ли можно считать случайным. Видимо, в древности это было единым обозначением для Волги (Идели) начиная от современной Агидели до самого устья этой реки, т.е. до ее впадения в Каспийское море. В этом случае, естественно, и Кама воспринимается как приток Агидели, что и отразилось, например, в представлениях удмуртов и марийцев, согласно которым не Кама (Чолман), а Агидель является притоком Волги»⁶.

Вариант этого гидронима в форме Иџел (Идель) более древен. Однако, судя по наименованию в форме Белая Воложка в русской географической и исторической литературе XVI-XVII вв., дифференцирование понятий Иџел и Ањиџел произошло намного ранее XVI в.. В то же время в устном употреблении башкир

Варианты гидронима на ыЈв форме ЫйыЈ, Эйек восходят, по всей вероятности, к различным вариантам самого термина: ыйыЈ, ыдуЈ,.изых, иссык и т.д.

¹ Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI века, с.55.

² Кривощекова-Гантман А. С. Географические названия Прикамья: С кратким топонимическим словарем. Пермское кн. изд-во, 1983, с.91

³ Acta linguistica. - Budapest, Ш, 1953, ^¹3-4, c.347-350.

⁴ Махмуд Кошњарий. Туркий сузлар девони (Девону лугат ит-турк). Т.I/ — Тошкент, 1960, с. 103.

⁵ Гарипова Ф.Г. Исследования по гидронимии Татарстана, с.122-123.

⁶ Ахметьянов Р.Г. Общая лексика духовной культуры народов Среднего Поволжья. — М., 1991, с.26-27.

14

параллельное функционирование наименования этой реки в форме Иџел является обыденным.

На территории современного Башкортостана гидронимы с основой иџел образуют единую систему. Это Ањиџел // Агидель (Белая), Њариџел // Караидель (Уфа) и КЅгиџел // Кугидель (Дёма). Первые компоненты этих названий: аЈ «белая, светлая» (возможно, в значении «река, текущая с южной, полуденной стороны»), Japa «черная, темная» (течет с севера на юг) и кЅк «голубая».

Колоритное и довольно многочисленное напластование в топонимии Южного и Среднего Урала составляют наименования, восходящие к апеллятивной лексике и родоплеменной этнонимии эпохи древних тюрков. Основным критерием для выделения этого слоя можно считать, во-первых, наличие наименований, образованных от топоформантов, которые функционировали в древнетюркском языке и зачастую сохранили в себе характерную для языка того времени структуру. Древнетюркским по своему фонетическому строю является, например, гидроним Ћйџґрѕк (Удряк) — название двух речек — Большой и Малый Удряк, лев.пр. Дёмы в Благоварском, Чишминском и Давлекановском р-нах РБ. Восходит к древнетюркскому odirak «утка» (ДТС, 1969, с.377). В современном башкирском языке odirak дало рефлексы ґйрѕк и Ѕрџѕк (диал.). Во-вторых, это топонимы, возникшие от наименований отдельных родов и племен, прослеживаемых в составе тех или иных тюркских этнических образований указанного времени.

Ф.Г.Хисамитдинова, исследуя такое фонетическое явление, как употребление специфических консонантных сочетаний типа «сонант + глухой смычный» не только в неразложимых основах, но и на стыке основы и аффиксов, а также на стыке двух слов, характерных для среднего и караидельского говоров башкирского языка (боро // поро, лит. боронњо «древний», анта, лит. унда «там», Ѕлте лит. Ѕлде «умер»;ал та юЈ, ял та юЈ, лит. ал да юЈ, ял да юЈ «нет ни сна, ни покоя») и восходит к языку древнетюркских рунических, древнеуйгурских и части древнебулгарских памятников, пришла к выводу о том, что предки носителей этих говоров, т.е. «катайцы и табынцы* и, возможно, ассимилированные ими другие племена, восходящие к телесской группе племен», заселили Южный Урал еще в начале нашей эры¹. Исходя из этого, она выделяет группу топонимов, связанных по своему происхождению с родственными табынцам племенами тилѕЅ (теле), которые, по мнению Р.Г.Кузеева, сыграли крупную роль в истории Древнетюркского каганата (VI-VIII вв.) «В этот период, — пишет он, — телевцы (преимущественно та их часть, которая кочевала в Джунгарии) расселилась группами далеко на Западе вплоть до Аральского и Каспийского морей»².

Ранее же, в первых веках новой эры, «племена под общим названием теле кочевали главным образом в восточной части Центральной Азии и к северу от Гоби. В хрониках северных китайских династий (IY-YI вв.) племена теле называются гао-гю», которые в то время пребывали, видимо, в составе северных гуннов³.

Этнонимы в форме теляу известны, кроме башкир, у казахов, узбеков, каракалпаков. У киргизов известен этот этноним в формах телес и тёёлёс. К древним племенам теле восходят также телеуты, теленгиты и телесы. Башкирские (и казахские) теляу, по Р.Г.Кузееву, непосредственно связаны с телеутами. (Поскольку, как он пишет, в этнониме телеут т является окончанием, то этнонимы телеут и теляу тождественны).Однако наличие гидронима в форме Тґйѕлѕј (Туяляс) в башкирском Зауралье свидетельствует и об участии этнонима телес (тёёлёс) в образовании древнебашкирских топонимов. К этому же ряду относится и название башкирской дер. Тґйѕлѕш (Туяляш) в Кувандыкском районе Оренбургской обл.

Как видим, наименование р. Тґйѕлѕј (Туяляс, на картах искаженное Худолаз), прав.пр. Урала в Баймакском и Хайбуллинском районах РБ, действительно «входит в систему наиболее древней топонимии, имеет параллель с названием Телецкого (Тööлöс) озера на Алтае»⁴.

Территориально гидроним Тґйѕлѕј (Туяляс) входит в целом в ареал расселения башкир племени кубаляк-тиляу. В некотором отдалении от него известна речка Тилѕгѕџе (Телягазы, на картах Тельгазы), прав.пр. Салмыша в Южном Башкортостане и на севере Оренбургской обл. Известны два толкования первого компонента этого наименования: от тиле «дурная, шальная» (река) и тилѕ как этноним тилѕЅ.

В основе названия речки Туймазы в Западном Башкортостане (а также наименований г. Туймазы на ней и Туймазинского района, двух сел — Старые Туймазы и Новые Туймазы) можно предположить, видимо, древний этноним тума/туба (формант -џы, -џы - аффикс наличия), который восходит к дубо - древнему племенному названию одного из подразделений гаогюнцев-теле. По Рашид ад-дину, племя тума (тумат) расселялось в районе верховьев Енисея⁵.Ф. Г. Хисамитдинова увязывает этнонимы табын, дуван (-н — аффикс собирательной множественности) с самоназванием тувинцев -тыва, тофаларов - тофа, северных алтайцев -туба-кижи, тубалар, казахов тама, рода качинцев - туба* / тума и считает, что в тюркских языках tüpä //

Здесь, вероятнее всего, речь может идти о проникновении на Южный Урал в начале новой эры не собственно табынцев, а, скорее всего, лишь о близких им племенах телесской группы. Сами табынцы в течение первого тысячелетия н.э., судя по всему, оставались в Южной Сибири.

Хисамитдинова Ф.Г. Об этноисторической обусловленности аномальных консонантных сочетаний башкирского языка // Вопросы этнической истории Южного Урала. - Уфа, 1982, с.68-83.

² Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа, с.267.

³ Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа, с. 266-267.

⁴ Хисамитдинова Ф.Г. Об этноисторической обусловленности аномальных консонантных сочетаний башкирского языка, с.75.

⁵ Рашид ад-дин. Сборник летописей. Т.I, кн.1,2.-М.-Л., 1952, с. 122.

15

tübä / tuba(a), наряду с другими, имеет значение род, племенное объединение¹. Р.Г. Кузеев происхождение этнонима тамьян возводит к древнему этнониму тума. В свою очередь тамьянцы очень близки тангаурам. Оба племени расселены в основном в Юго-Восточном и Восточном Башкортостане. В XVIII-XIX вв. в том регионе выделялась Тамьян-Тангаурская волость. «Эта близость, пишет Р.Г.Кузеев, — является следствием общности этнических основ обоих племен, восходящих к саяно-алтайской прародине их предков»². Интересно сообщение этого автора и о том, что в юго-восточных районах Башкортостана этнонимы тангаур и тамьян распространены также в их первоначальных формах: тангор (танњор) и тума. Заслуживает внимания и такой факт, на который обращает внимание Р.Г.Кузеев: «...северная группа тамьянцев в Зауралье расселяется по течению рек Большой и Малый Кызыл (Њыџыл), что вызывает ассоциации с древней родиной племени тама // тума в верховьях Енисея, в частности, с одним из верхних рукавов этой реки — Малым Енисеем или Кызыл-Хем (qisil в древнетюркском — «теснина, ущелье»)³.

Возвращаясь к гидрониму и топониму Туймазы, следует пояснить следующее. Эти наименования локализованы, на первый взгляд, в совершенно противоположной стороне от основного ареала расселения тамьянцев и тангауров. Однако в XVIII в. Тамьянские волости отмечены, кроме Верхнеуральского уезда Оренбургской губернии, что на самом востоке Башкортостана, также и в Стерлитамакском, Белебеевском и Мензелинском уездах, что свидетельствует о наличии вотчинных земель башкир-тамьянцев и в данном, центральном и западном, ареале. Жители ряда деревень этого региона и в наше время известны как башкиры-тамьянцы. От этнонима тамьян (и в силу принадлежности к этому племени) образованы ойконимы Тамьян, Тамьян-Таймај, Тамьян-Њаран (офиц. Њолтай-Њаран), Тамьян-ЕреклекЅл (совр.Тамьян) в Мелеузовском, Миякинском, Белебеевском, Чекмагушевском р-нах РБ. К этому же ряду примыкает ойконим Тамьян в Муслюмовском р-не Республики Татарстан. В свете этих данных гидроним Туймазы, в основе которого мы предполагаем наличие этнонима тума, родственного с этнонимом тамьян, вписывается в единый ареал топонимов, образованных от этнооснов тума и тамьян.

Таким образом, племена тилѕЅ (теле), тґйѕлѕј (тёёлёс) и близкие им тума, тамьян, как, впрочем, и бурзяне, катайцы, обосновались на Южном Урале еще в древнетюркскую эпоху,а возможно, в первые века новой эры. Вполне правомерно утверждение Дж.Г.Киекбаева о катайцах, которые, «судя по их диалекту, являются выходцами с берегов Орхона и Селенги, так как в диалекте катайских башкир сохранились особенности языка орхоно-енисейских памятников V-VIII веков, в частности, диссимилятивные сочетания лт, мт, нт, Ґт, мк, мЈ, нк, нЈ»⁴. Из рассмотренного выше топонимического материала, довольно значительного как по количеству, так и по ареалу распространения, приходим также к выводу о том, что сформировавшаяся в начале первого тысячелетия на Южном Урале устойчивая система тюркской топонимии создана предками башкир.

Башкирские топонимы IX — первой половины XVI вв. К IX — началу X вв. относятся не только первые достоверные упоминания о башкирах, но и в ряде случаев довольно подробные описания башкирских земель с указанием известных в этой стране названий рек, городов и крепостей. Обзор источников и перечень топонимов древнего Башкортостана этого периода приведены нами в опубликованных нами работах. Поэтому отметим лишь в общих чертах самое главное, с нашей точки зрения, что характерно для башкирского этноса по отношению к рубежу первого и второго тысячелетий. Прежде всего, башкиры и страна башкир к тому времени были достаточно хорошо известны среди других народов Евразии. Анализ трудов Салляма Тарджемана (IX в.), Ахмеда ибн-Фадлана (первая четверть X в.), Аль-Джейхана (IX-X вв.) позволяет говорить о башкирах как основном населении Южноуральского региона. Аль-Балхи (X в.) сообщает о разделенных между собой тысячами километров уральских башкирах и башкирах Западной Европы, которые в свое время вместе с печенегами ушли с Урала в Паннонию и на протяжении нескольких столетий представляли собой самостоятельный этнос. Значительную часть современных башкиро-венгерских параллелей топонимии Венгрии, надо полагать, оставили в Подунавье именно эти башкиры.

В названной выше книге Н.А.Мажитова и А.Н.Султановой «История Башкортостана с древнейших времен до XVI века» (с. 124) на основе описаний, содержащихся в письменных источниках IX-X вв., помещена созданная этими авторами карта исторического Башкортостана, на которой с большой точностью, с использованием элементов старой картографической литературы, реконструированы географические реалии той эпохи. На ней нарисованы границы башкирских владений, которые вплоть до присоединения к России и в более поздние века оставались неизменными. Земли башкир, по которым проехал ибн-Фадлан в 921 г. по пути в Волжскую Булгарию, являлись для того времени юго-западной окраиной (или, лучше сказать, областью) древнего Башкортостана. Названия башкирских рек, перечисленных Ибн-Фадланом, сохранились до наших дней. Это рр. Ирхиз (совр.баш.Ырњыџ /рус. Иргиз⁵), Бачаг (Маќа /Моча), Самур (Ѓамар/ Самара), Кинал (Кинѕле /Кинель), Сух (СуЈ /Сок), Кунжулу (Њондорса/Кундурча). По Ибн-Фадлану, к северу за рекой

¹  Хисамитдинова Ф.Г. Об этнографической обусловленности аномальных консонантных сочетаний башкирского языка, с.75.

²  Кузеев Р.Г.Происхождение башкирского народа, с. 166.

³  Там же.

⁴  Киекбаев Дж.Г. Вопросы башкирской топонимики, с.234.

⁵  Различаются pp. Большой и Малый Иргиз, первая из которых — лев. пр. Волги в Самарской обл. В 15-и деревнях басс. Большого Иргиза
расселены в настоящее время иргизо-карялекские башкиры.

16

Джарамсан (Черемшан) заканчивалась страна башкир и начиналась страна болгар. Впрочем, горы на правом берегу Волги выше устья Б. Иргиза (ныне Жигулевские горы) назывались тогда Печенежскими, что свидетельствует о былом близком расселении юго-западных башкир с печенегами, с которыми они когда-то были в союзе. На западе башкирские владения доходили вплоть до устья Камы, не только в низовьях Ика, но и по Заю и Шешме расселялись башкиры. На востоке земли башкир простирались до Тобола. В подтверждение этого Н.А. Мажитов и А.Н. Султанова приводят слова известного знатока народов Урало-Поволжья X в. Ибн-Русте о том, что башкиры «народ самостоятельный, занимавший территорию по обеим сторонам Уральского хребта между Волгою, Камою, Тоболом и верхним течением Яика».

В башкирском пласте топонимов, характерных для домонгольского периода, выделяются в хронологическом плане две прослойки. К первой из них, более ранней, относятся названия с основами или топоформантами балЈан // малЈан, ЅгЅџ, Јондор // Јандыр, нора // нура, ґсѕн, ќеҐер // сеҐир, тґй и др., имеющие параллели в древнетюркском, монгольском, булгарском или в современных тюркских языках.

Один из оригинальнейших топонимов в этом ряду — наименования небольших гор и возвышенностей БалЈантау (Балкантау) в Давлекановском, Благоварском, Альшеевском и Федоровском р-нах РБ. (У г. Балкантау в. Альшеевском р-не расположен также п. БалЈан). Наиболее известен среди этих названий ороним БалЈантау в Давлекановском р-не, к востоку от оз. АсылыкЅл (Асылыкуль). Балкантау и Асылыкуль воспеты в башкирском народном кубаире «Заятуляк и Хыухылу». По преданию, одноименные герои эпоса похоронены на горе Балкантау. В орографический термин балЈан в знач. «горная цепь, покрытая лесами» (восходит к основе глагола балЈыу «сиять, светить», отсюда и слово балЈыш «сияние») вкладывается и понятие особой, возвышенной красоты, которые характерны для этих гор по сравнению с другими. Поэтому в орониме БалЈантау первый компонент балЈан выступает как определительное слово по отношению ко второму компоненту — орографическому термину тау «гора». Слово балЈан можно сравнить с турецким balkan в значении «цепь крутых лесистых гор»¹. Топонимический ареал оронимов от тюркской основы балкан охватывает собой огромные пространства от Туркменистана (Б. и М. Балхан, в туркменском Балкан), Казахстана (Балкан, Балкантау), Башкортостана до Северного Кавказа (Б. и М. Балканы) с выходом до Западной и Юго-Восточной Европы (Балканы // Стара-Планина, горы в Болгарии и известный всему миру Балканский полуостров). Академик В. В. Бартольд писал о том, что «название Балхан... было занесено турками в Европу и присвоено горам Хемус древних»

Древнетюркский гидронимический термин ЅгЅз (угуз) «река», в отличие от собственно башкирского њаџы / гѕџе / њаџ / њаџаЈ в том же значении, также имеет место в топонимии Башкортостана. Это пять речек ^г& (Угуз) в Балтачевском, Бирском, Дюртюлинском, Кушнаренковском и Дуванском р-нах, а также нпп. на их берегах ђгеџ (Угузево) и ђгеџтамак (Угузтамак).

Топонимы от основы ќеҐ ер < древнетюрк. seηir «мыс горы»: ТауќеҐер (Таусенгирово), дер., ТауќеҐер кЅле, оз. в Кармаскалинском р-не, где _еҐер во втором компоненте выступает в указанном выше значении. Наименование Тґй (Тюй) — р., лев. пр. Уфы в Аскинском р-не, восходит к термину töj «ставка, резиденция, стоянка, город» (ДТС. М.-Л., 1969).

Гидронимы от булгарско-венгерского Јондор // Јандыр «бобр»: ЊандракЅл (Кандрыкуль), оз. в Туймазинском р-не, одноименное село и пгт. Њaндрa (Кандpы) на его берегу; Њондорош речка, прав. пр. Зилаира в Баймакском р-не.

Топонимы от основы нора // нура: Норатау (Нуратау), Нуратау, гг. в Белорецком и Туймазинском р-нах, Нура, р., прав. пр. Белой в Белорецком р-не; Оло Нора, Кесе Нора (Большая Нура, Малая Нура), гг. (береговые обрывы) на северном берегу оз. Асылыкуль. Эта топооснова соотносится с монгольским нуру в значении «горный хребет», дословно «спина, спинной хребет». Параллели в других регионах: р. Нура в Центральном Казахстане, плато Шалкарнура в Тургайской обл. и т.д.

Во второй прослойке башкирских топонимов наиболее колоритны наименования, основу которых составляют собственно башкирские номенклатурные термины њаџы / гѕџе / Јаџ / Јаџы / њаџаЈ в значении «река» (идентичен с древнетюрк. ügüz в том же знач. ), Јаран «полынья, речка», айыр «отрог горы; развилина, рукав реки». К этой же подгруппе могут быть отнесены топонимы, образованные от основ сал «камень», аяџ «поляна», уй, уяџ, уйпат «долина», песмѕн / бесмѕн «межа, участок, полоска земли у межи», а также от. слов Јур, Јурњы «ложбина в межгорье, заросшая мелколесьем», Јот (кут) «источник (жизни), душа», йѕн «душа» и др. Эту прослойку топонимов считаем целесообразным рассмотреть в главе «Ареальная характеристика башкирской топонимии».

Интересно проследить становление наименования Урал, поскольку этим словом обозначается родина башкир. Судя по героическому эпосу башкирского народа «Урал-Батыр», название Уральских гор уходит в глубину тысячелетий. В эпосе утверждается, что горы названы по имени богатыря Урала. Аль-Бируни (X в.) называет ихЖидал-и башхорт (Башкирские горы)². Башкирскими названы они и у Якута аль-Хамави (XIII в.),

¹  Обо всех значениях орографического термина балкан в других языках см.: Мурзаев Э.М. Словарь народных географических терминов.
-М., 1984, с.69.

²  Валиди. љ.-З. БашкорттарџыҐ тарихы; Тґрк ќѕм татар тарихы. — Ћфґ: Китап, 1994, с. 12.

17

что свидетельствует о длительном проживании этого народа на данной территории¹. Наименование Урал, как пишет А.-З. Валиди, впервые упоминается в XIII в. «в труде Абулгази-хана, посвященном описанию границ улусов сыновей Шейбани из Чингизова рода и в ногайских дастанах². Название Урал функционировало в ту эпоху только по отношению к территории расселения горных башкир, что совпадало в основном с современным хребтом Уралтау, самым протяженным на Южном Урале, — более 400 км. Его стали применять для обозначения всей горной системы (т. е. в, современном его понимании) только с первой половины XVIII

в. в географических трудах В.Н. Татищева, П.И. Рычкова и др.

Имеется несколько толкований оронима Урал. Автор данной работы, посвятивший этой теме специальную статью, придерживается тюркского (башкирского) происхождения топонима по следующей схеме: основа глагола ура — «извиваться, опоясывать» + словообразовательный аффикс -л. Следовательно, урал и как орографический термин, и в виде оронима означает определенный тип горных хребтов. Башкиры считают, что на Земле существует семь гор типа урал, что совпадает с взглядами древних арабских географов, которые разделяли земной шар на семь климатов, т.е. климатических зон.

Говоря об этапах развития башкирской топонимии, следует еще раз вернуться к вопросу о названиях средневековых городов и крепостей на территории исторического Башкортостана, среди которых были упомянуты выше города Башњорд (1367 г.), Каракыя, Минджан (Немжан), Гурхан, Касра // Казира, Масра // Мазира³ (XП в.) и др. Третий по величине в Волжской Болгарии гор. Биляр, расположенный на р. Малый Черемшан, служивший границей между булгарами и башкирами на юге Булгарского государства, строился на земле башкир⁴ и основан башкирами⁵. Название Биляр восходит к этнониму буляр. В свою очередь башкирский этноним буляр имеет булгарское происхождение⁶. В «Лаврентьевской летописи» 1164 г. Буляр назван «великим городом». «Следы оседлости башкир IX-XП вв., — пишут Н.А. Мажитов и А.Н. Султанова, — представлены большой сетью постоянных поселений (городища, селища); согласно Идриси и его предшественникам, некоторые городища существовали в ранге средневековых городов»⁷. В ряду средневековых этноойконимов башкир хорошо известны в исторической литературе гор. Бурджан в низовьях Волги, о котором пишет Якут аль-Хамави (XIII в.), и гор. Башгорд на карте братьев Пицигани (1367.г.)

Примечателен тот факт, что в башкирском языке хорошо развита также терминология, связанная с обозначением городских и сельских поселений, а также жилищ и построек . В башкирской топонимии наименования населенных пунктов, в том числе термины поселений, жилищ и строений, исследованы Ф.Г. Хисамитдиновой в названном выше труде «Башкирская ойконимия XVI-XIX вв. (Уфа, 1991), поэтому в данной работе нет необходимости специально останавливаться на этом вопросе.

Топонимы Южного Урала середины XVI-XIX вв. — качественно новый этап в истории башкирской топонимии. Начало этого периода определяется 1557 годом, т.е. временем присоединения Башкортостана к России. Это событие привело к значительным изменениям прежде всего в этническом составе населения страны башкир. С первых же десятилетий после присоединения к России Башкортостан все больше стал превращаться в многонациональный регион. С течением времени возрастала доля пришлого населения — русских, татар, чувашей, марийцев и представителей других народов России. Если в 1743 г. в Уфимской провинции, по подсчётам акад. Р.Г. Кузеева, проживало всего 412 тыс. 081 чел. и из них башкиры составляли 206-216 тыс., русские 75 тыс. 185 чел., татары, мишари и др. — 120 тыс. 816 чел., то уже в середине XVШ в. численность коренного и пришлого населения оказалась примерно одинаковой — по 240-250 тыс. чел. К 1780

г.  или несколько ранее численность пришлого населения превышает численность коренного народа региона —
башкир⁸. По данным всеобщей переписи 1897 г., в Уфимской губернии, составившей спустя четверть века, в
1922 г., основную территорию Башкирской АССР, башкиры составляли 41 процент населения, русские — 38,
татары - 8,4 и другие народности - 12,6 процента⁹. Эти процессы приводят к формированию в Башкортостане
целого ряда новых наслоений топонимии: русского, татарского, чувашского, марийского, а в ряде районов —
казахского,    удмуртского,    мордовского,    украинского    и    др.    Не    вдаваясь    в    проблемы    анализа
этнолингвистических компонентов топонимии Башкортостана, отметим лишь основные черты, характерные
для топонимии Башкортостана рассматриваемого периода.

Южноуральский регион к середине XVI в. представлял собой обширную территорию с башкироязычным населением, которая имела к тому времени развитую систему географической номенклатуры. Гидронимия и оронимия региона в их основных чертах являла собой безусловно завершенную картину.

¹ Булатов А.Б. Восточные средневековые авторы о башкирах // Археология и этнография Башкирии. Материалы научной сессии по
этногенезу башкир. Т. IV. Уфа, 1971, с.325.

² Вѕлиди љ.-З. БашЈорттарџыҐ тарихы, с. 12

³ Касра и Масра — интерпретация, которая, в отличие от прежних авторов, дана А.-З. Валиди в его кн. «БашЈорттарџыҐ тарихы» -Ћфґ,
1991.

⁴ Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до конца XVI века, с.228, 230.

⁵ Ћмґтбаев М. Йѕдкѕр.-Ћфґ. 1984, с.231.%

⁶ Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа, с. 324-325.

⁷ История Башкортостана с древнейших времен до XVI в., с.207.

⁸ Кузеев Р.Г. Историческая этнография башкирского народа. -Уфа, 1978 с.230-231.

⁹ Усманов Х.Ф. Столыпинская аграрная реформа в Башкирии. — Уфа, 1958, c.16-17.

18

Развитие топонимии Башкортостана в XVI — XIX вв. происходило наиболее интенсивно в таких разрядах, как ойконимия и микротопонимия. Этот процесс характерен для всех этнолингвистических компонентов географической номенклатуры региона — как собственно башкирского, так и для русского, татарского, чувашского, марийского и др. Причем важнейшей базой для образования иноязычных топонимов региона, наряду с апеллятивной лексикой языков указанных народов, служило топонимическое наследие, пронесенное башкирами за многие века, вернее, тысячелетия этнической истории. Башкирский язык вобрал в себя и пронёс сквозь тысячелетия, наряду со своим собственным топонимическим наследием, огромное количество наименований, созданных древними ираноязычными и финно-угорскими племенами, которые длительное время жили с ними по соседству на просторах Южного и Среднего Урала и принимали активное участие в их этногенезе.

Топонимия Башкортостана XX столетия может стать объектом специальных исследований. Как было отмечено выше, географическая номенклатура любого языка и любой территории предстает перед нами как живой, продолжающийся процесс. При изучении топонимии Башкортостана применительно к данному периоду следует обратить внимание на следующие, наиболее характерные с нашей точки зрения, аспекты проблемы:

Бурные исторические события XX в., неоднократная смена социально-экономических формаций, политического строя и идеологических установок повлекли за собой значительные изменения и на географической (прежде всего на политической) карте страны. На территории исторического Башкортостана вместо прежних губерний возникли новые административно-территориальные образования, в т.ч. в 1919 г. — Башкирская АССР (с 1992 г. — Республика Башкортостан). Несколько раз менялось административно-территориальное устройство внутри самой БАССР (в 20-е годы, по образцу 1798-1863 гг., вводилась кантонная система управления, в начале 30-х годов проведено районирование и т.д.). Возникали новые города и рабочие поселки. Несколько раз произошла волна переименований, в ряде случаев, в основном в наше время, восстановлены старые названия. Вместе с тем начиная с послевоенных лет произошло массовое сокращение числа сельских поселений. Вместе с исчезновением малых (т.н. «бесперспективных») деревень вышли из употребления и их наименования, безвозвратно потеряны для науки тысячи микротопонимов.

Как физическая, так и политическая карта Башкортостана XX в. унаследовала от прошлого и породила множество новых искажений и неточностей в транскрипции башкирских географических названий на русский язык. Проблема упорядочения написания исторических топонимов, представляющих ценность как памятники языка и культуры, приобретает большую актуальность и для науки.

Топонимия Башкортостана, помимо решения назревших практических вопросов, вызывает огромный интерес в плане выяснения многих вопросов древней и средневековой истории региона (в чем мы убедились и при рассмотрении хронологических пластов географических наименований в данной главе), исторической географии, взаимодействия языков и культур и, что не менее важно, для выявления средств и способов образования собственных имен в башкирском языке.

Рассмотрение перечисленных выше тем и проблем необходимо продолжить в последующих исследованиях, посвященных топонимии Башкортостана.

ГЛАВА II.

АРЕАЛЬНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА БАШКИРСКОЙ ТОПОНИМИИ И НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИСТОРИЧЕСКОЙ ГЕОГРАФИИ БАШКОРТОСТАНА

Постановка и решение проблем историко-географического порядка в топонимии теснейшим образом связано с данными хронологического анализа географической номенклатуры региона. Можно считать, что выявление и последовательная характеристика этапов формирования и развития топонимической стратиграфии, что проделано нами в предыдущей главе, проливает свет на многие вопросы, которые предстоит рассмотреть ниже. В то же время есть здесь и своя специфика: в отличие oт aнaлизa стpaтигpaфии, иcтoрикo-географическая характеристика объединяет в себе как хронологический, так и ареальный аспекты исследования.

Приступая к ареальной характеристике башкирской топономии, еще раз следует обратить внимание на четкое различение таких понятий, как исторический и современный Башкортостан. Это связано со значительными изменениями внешних контуров башкирских земель, происходившими в обозримом историческом прошлом. При этом во все известные нам времена, вплоть до наших дней, основная, главенствующая часть этой территории оставалась незыблемой: это Южный Урал, южная часть Среднего Урала, Предуралье и Зауралье с географическим центром страны башкир — районом города Уфы. Однако внешние очертания Башкортостана претерпели в прошлом, особенно с середины XVI по 20-30-е годы XX века, несколько этапов крупных изменений. Определение наиболее характерных параметров и этапов этих изменений и составляет задачу исторической географии Башкортостана.

При ареальной характеристике специфически башкирских географических наименований приходится иметь дело и с таким уникальным явлением, как топонимические параллели исторического и современного Башкортостана с другими (отдаленными) регионами Евразии. Например, в ряде публикаций рассматривается

19

вопрос о топонимических и этнонимических параллелях Башкортостана и Венгрии¹, что связано с известными историческими событиями — пребыванием предков мадьяр в Приуралье до их переселения в конце I тысячелетия н.э. в Паннонию. Однако башкирские топонимические параллели вовсе не ограничиваются этим. Достаточно привести примеры со специфически башкирcким кoмпoнeнтoм њaџы, гѕџе, Јaџы «река», который, кроме основной территории расселения башкир, образует довольно большой ареал гидронимов в пределах Саяно-Алтайского нагорья², или с собственно башкирской по фонетическому признаку топоосновой сал «камень», прослеживаемой от Среднего и Южного Урала до Алтая, с одной стороны, и до степей Дона и полуострова Крым — с другой (на этом нам еще предстоит остановиться более подробно), как становится ясным, насколько обширны названные выше параллели топономии исторического Башкортостана с другими регионами.

Итак, исходя из поставленных задач, остановимся в начале на ареальной характеристике башкирской топонимии. В качестве опорных (индикаторных, ключевых) названий нами использованы: 1) собственно башкирская этнонимия; 2) апеллятивная лексика, характерная в основном для лексики башкирского языка 3) специфические черты и особенности башкирских говоров и диалектов, получившие отражение в топонимии (диалектизмы: фонетические; лексические и морфологические). По мере необходимости привлекаются также материалы исторической демографии, а также списки коренных башкирских деревень и др. населенных пунктов, в которых компактными группами проживают башкиры, составленные по документальным источникам конца XVШ-XIX вв., и иные материалы.

Топонимы от этнонима башЈорт // башЈурт (башкир, башкирд, башкорд, бажгурд, баджгард, басджирт, башхарт, пашхурд, паскатир и др. варианты), иштѕк, истѕк (истяк, иштяк) и от названий башкирских родов и племен (см. Карту специфически башкирских топонимов Южного Урала и Предуралья).

Рассмотрение этнотопонимии во всех ее аспектах не входит в задачу этой работы. В данном случае наше внимание привлекают, прежде всего, те из башкирских этнотопонимов, которые представляют собой наименования страны, региона, а также значительного города или поселения. Вопреки установившемуся мнению о том, что названия от этнонимов возникают не внутри этнического ареала, а на его окраине, данный тип этнотопонимов указывает, как правило, и на географический регион, заселенный тем или иным народом или племенем. Ал-Балхи (X в.) пишет о двух группах башкир (т.е. по сути дела о двух башкирских областях), первая из которых живет близ болгар, т.е., по современным представлениям, на Урале, вторую группу он размещает по соседству с румийцами, на Дунае. Ибн-Русте пишет о том, что башкиры — «народ самостоятельный, занимающий территорию по обеим сторонам Уральского хребта между Волгой, Камой и Toбoлoм».

В X-XI вв., по имени основных обитателей страны, Уральские горы назывались, как пишет об этом ученый-энпиклопедист Аль-Бируни (973-1048 гг.), Башкирскими горами (Жидал — и башхурт). Географ Идриси (XП в.) в стране башкир различает две области - Внутренних башкир (љл-Башжирт ѕл-даќила) и Внешних башкир (љл-Башжирт ѕл-харита). О стране башкир упоминается и в XVП в. в «Книге путешествий» («Сѕйѕхѕтнамѕ») турецкого автора Эвлея Челеби (1611-1682?), посетившего Башкортостан в 1666-1667 гг. Впрочем, Эвлея Челеби башкир называет хешдеки (ќѕшдѕк) и подробно описывает их земли и обычаи. Башкортостан он назвал Хешдекистан (т.е. Иштекистан)³. Путешественник поведал также о хешдеках (иштеках) Астрахани, рассказал в своей книге легенду иштеков - башкир о драконе (аждахе), которая была известна за 500 лет до него и Абу-Хамиду аль-Гарнати⁴.

Огромную ценность приобретают сведения о башкирах, о территории их расселения в первой половине XVШ в., об их численности и т.д., приведенные В.Н. Татищевым (1686-1750), который среди немногих историков прошлого связывает, что особенно важно, происхождение башкир непосредственно с сарматами. Вот что он пишет: «Башкиры (башкурт, главный волк или вор): Карпеин и Рубрик имянуют баскатиры или паскатиры. Они были рода сарматского... Татары их зовут шери иштек, то есть черные остяки. Жительство их в Уфимской провинции по рекам Белой, Уфе, вершине Яика и за Урал до самого Тобола. На западной стороне Урала мало кочующих, но деревнями, а на восточной более было кочующих, но ныне более принуждены о домех и пашне прилежать..., они жили ... в великом довольствии, и было их числом до 70000, но чрез многие бунты, особливо в произведенном в 1735 году, так разорены, что едва треть их в остатке есть ли. Они непрестанно войну с киргиз-кайсаками имеют... И хотя оные гораздо многолюднее, но для крепких мест в горах уральских многоозерных вреда башкирцам учинить не могут...»⁵

Описание страны башкир и территории их расселения, принадлежащее перу В.Н.Татищева, чуть ли не дословно совпадает с приведенным выше сообщением Ибн-Русте, относящимся к X в. Следовательно, за семь

¹ Л. Рашоньи посвятил этой проблеме специальную статью: Башкурт ве мажар йуртлариндаки ортак жографик адлар узерине. // X Турк
Дил курултайында окунан билимсел билдирилер. 1963-тен айрыбасым. — Анкара, 1964. См.также: Самарбаев Р. Венгры — наши братья //
Истоки, 1996. №2 (120).

² Малолетко А.М. Башкирские топонимы в верховьях Оби и Енисея // Востоковедение в Башкортостане: История. Культура. Ш.
Материалы международной научной конференции.-Уфа, 1992, с.82-83.

³ Галлямов С. «Урал-Батыру» - 4000 лет. // Шар, 1995,№6,133-134
⁴Там же.

⁵ Татищев В.Н. Избранные произведения. — Л., 1979, C. 180.

20

столетий, которые прошли со времен Ибн-Русте, каких-либо резких изменений в очертаниях границ башкирского расселения не произошло. Это может быть принято как существенный аргумент при определении этапов развития исторической географии Башкортостана. Следующая группа этнотопонимов связана с названиями городов, которые получили свои имена в силу их особого статуса для данного народа или племени. Таковым, видимо, в какой-то период времени был город Башгорд на Южном Урале, о котором сообщает нам карта братьев Пицигани (1367 г.), а также города под названием Башгорд, зафиксированные на карте Идриси (XП в.): у впадения р. Уфы в Белую на Каме.

В то же время другие этнотопонимы Башгорд на той же карте Идриси (на Волге, на Дунае, а также река Башгорд в области Хорасан) возникли на окраинных (в первом случае) или отдаленных территориях пребывания древних башкир. Память о башкирах племени бурзян (бґрйѕн) в Северном Прикаспии была зафиксирована в наименовании города Бурджан в IX в. в низовьях Волги. С древней историей башкир связаны этнотопонимы в Средней Азии: Пашхурдские горы и дер. Пашхурд к востоку от Бухары, там же бывш. Пашхурдская долина и кишлак Пашхурд, бывш. Пашхурдская волость, ныне сельский совет Пашхурдский в Сурхандарьинской обл. Узбекистана, городок Бажжурд за Хорасанскими горами, местность Бажжурд /Башкурт/ на Центральном Памире и. т.д.¹.

Топонимический материал и исторические документы позволяют сделать вывод и о проживании башкир вплоть до XVI-XVIII вв. в значительном отдалении к западу от их основной территории, на Тамбовщине, а также на землях прежних Рязанской и Нижегородской губерний. Так, например, в делах Шацкого архива сохранилась копия с грамоты, данной в 1539 году одному из темниковских князей, Еникею Кугушеву, «на право судить и вязать по старине татар из тарханов и башкирцев, можерянов, которые живут в Темникове по старине, по тому, как наперед судил и вязал отец его Тениш»².

И.Н.Смирнов в работе «Мордва. Историко-этнографические очерки» сообщает о том, что в Шацком уезде, близ Вышинской пустыни еще в конпе XVII в. были известны Башкирские горы. В бассейне реки Оки до наших дней сохранились наименования двух оврагов Башкирский и Башкирдовский³, связь которых с этнонимом башкир, башкурд, башкирд не вызывает сомнений. Название деревни Пушкырт (Пошкарт) в Ядринском р-не Чувашии единодушно возводится специалистами к тому же наименованию народа башкорт. (В чувашском характерно чередование гласных а ~ у в первом слоге). Пристальное внимание обращает на себя наименование Башкирская волость в Тюменском уезде, упомянутое в знаменитой «Истории Сибири» Г.Ф. Миллера. Название Башкирская явно указывает на проживание там башкир.

Окраины башкирских земель XVI-XIX вв. также обозначены этнотопонимами как на севере, северо-востоке, востоке, так и на западе Башкортостана этого периода. Отметим их:

Дер. Баш-Њолтай (Башкир-Култаево, Башкирское Култаево) на юге Пермской обл. Это родина выдающегося башкирского рудопромышленника XVIII в., основателя горного дела в России Исмаила Тасимова.

Дер. Башкарское (от башкар < башкир) в Пригородном районе Свердловской области. Село Башкирское в Половинском р-не Курганской обл.; гор. Катайск на лев. берегу р. Исеть, при впадении речки Катайки, центр Катайского р-на той же области. Первое русское поселение — Катайский острог — возникло здесь в 1653 г. Острог преобразован в Катайскую слободу, а затем — в с. Катайское; с 1944 г. — гор. Катайск. Название связано с наименованием башкирского племени катай (Јатай)4. Катайцы (род ялан-катай) в наше время составляют основную часть башкирского населения Альменевского и Сафакулевского районов Курганской области (более 17000 чел. по переписи 1989 г.). Пoc. Мирный в Альменевском р-не, центр совхоза Катайский, до 60-х гг. также назывался Катайск. В 1919-1922 гг. башкиры рода ялан-катай были объединены в Ялан-Катайскую волость и входили в состав Башкирской АССР. В XVII-XIX вв. восточные катайцы жили в Зауралье, по рекам Синаре, Тече (Тинис), Караболке, Исети⁵. Внутри самой Башкирии имеется несколько названий населенных пунктов с этнонимом катай: п. Катай в Белорецком, села Ијке Њатай - Старокатаево и ЯҐы Њатай - Новокатаево на западе республики, в Бакалинском районе, а также, Белокатайский р-н и села Ијке БалаЈатай - Старобелокатай и ЯҐы БалаЈатай - Новобелокатай на северо-востоке. Бала катай - родовое подразделение катайцев (в русском языке произошло искажение наименования в форме белокатай). В Башкирии 70-х годов XVШ в. имелось несколько волостей с этнонимом катай: Катайская вол. в Ногайской дороге (располагалась по р. Инзер и верховьям р. Белой), Бала-Катайская и Улу-Катайская волости в Исетской провинции⁶ (занимала территорию на северо-востоке современного Башкортостана и селения башкир-катайцев на северо-западе современной Челябинской области).

На   юге   Башкортостана   наиболее   характерными   для   башкирской   этнотопонимии   являются

¹ Кармышева Б.Х. Очерки этнической истории южных районов Узбекистана и Таджикистана. -М., 1976; Кузеев Р.Г. Происхождение
башкирского народа. - М., 1974, с. 140,141,426.

² Известия Тамбовской ученой архивной комиссии, вып.29.—Тамбов, 1890,с.31.

³ Смолицкая Г.П. Гидронимия басейна Оки. — М., 1976.

⁴ Матвеев А.К. Географические названия Урала:Краткий топонимический словарь.—Свердловск, 1987, с.93.

⁵ Там же.

⁶ Шакурова Ф.А. Башкирская волость и община в середине XVIII-первой половине XIX века.-Уфа, 1992, с. 127-133.

21

наименования рек Соран и Њыр Соран (на картах Большой и Малый Уран) и Тук (Ток), прав. пр. Самары. По долинам этих рек расселена компактная группа башкир, получивших в этнографической литературе наименование ток-суранских. В 1919 — начале 20-х гг. здесь располагался Ток-Суранский (Ток-Чуранский) кантон Башкирской АССР. Однако, в силу оторванности от основной территории Башкирской республики, — земли по Току и Б. и М. Урану были переданы Оренбургской области, и на месте Ток-Суранского кантона организовано несколько районов. Гидроним Соран (Суран), ставший достоянием науки благодаря устному употреблению среди башкир, особенно ценен как один из древнейших этнотопонимов исторического Башкортостана. Исследованиями азербайджанского топонимиста Г.А. Гейбуллаева установлено, что этноним сураны был известен еще Птолемею во II в.н.э. и является, видимо, наименованием тюркского происхождения¹. Племена сураны и саканы, как пишет Г.А. Гейбуллаев, отмечены у Птолемея между Иппийскими и Керавнскими горами на Кавказе. Можно предположить, что какая-то группа племени сураны проникла в дальнейшем на юг страны башкир и оставила свой след в топонимии. Видимо, произошло это намного раньше кипчакской миграции, т.е. не позднее VIII-IX вв. В пользу такой версии говорит тот факт, что официальные названия рек Соран и Њыр Соран, закрепившиеся в форме Б. и М. Уран, связанные с именем башкирского племени уран, возникли, вероятнее всего, лишь в начале II тысячелетия н.э., либо до этого времени уранцы пребывали в степях Средней Азии. Наименование же «соседней» реки Ток, притока той же самой Самары, восходит к одному из этнонимов башкирского племени кыпсак. Однако, прежде чем перейти к характеристике этих этнотопонимов, добавим, что гидроним Соран вовсе не является единственным в топонимии Башкортостана. В горной Башкирии, в Белорецком районе, известна также речка Соран (Суран), лев.пр. р. Большой Инзер. В списке башкирских волостей, самом раннем такого рода документе, обращает на себя внимание название Шуранской волости в Ногайской дороге Башкирии с числом душ в 1200 человек «мужского пола», проживающих в 400 дворах². Любопытно, что башкиры, выходцы с берегов Тока и Сурана, применяют в речи только наименование Соран вместо Большой или Малый Уран. Происшедшая даже в довольно отдаленное время смена названия, закрепившись на географической карте, нашла свое отражение только в виде официального наименования. Слово соран в форме сорани известен также курдам: сорани — это название одного из диалектов курдского языка.

Среди кипчакских этнонимов, перечисляемых в арабских источниках, как отмечает Г.А.Гейбуллаев, есть и родоплеменные наименования токсоба, бурджоглы, бурлы, кангуогли, тог, уран и др. Этноним тог (туг) с фонетическими вариантами тук, ток участвовал в образовании целого ряда топонимов в Азербайджане. Гидроним Тук(Ток), а от него наименование Тоцкого района и печально известных Тоцких лагерей в Оренбургской обл. восходят, безусловно, к тому же этнониму туЈ (ток), наименованию родового подразделения в составе башкир-кыпсаков.

Названия с этнонимом кыпсак занимают обширный ареал от южных и западных районов Башкортостана до бассейна реки Большой Иргиз на юго-западе современного и исторического расселения башкир. В материалах XIX в. в бывш. Мензелинском и Оренбургском уездах отмечены башкирские деревни Кипчакская и Кипчак и там же - Кипчакская и Каракипчакская волости. Впрочем, в 70-х гг. XVIII в. в одной только Ногайской дороге Уфимской провинции Башкирии было пять кипчакских башкирских волостей, названных по именам родов и родовых подразделений: Гарей-Кипчакская, Карагай-Кипчакская, Сугун-Кипчакская, Сянким-Кипчакская и Бушмас-Кипчакская. В Оренбургской провинции в тот период насчитывалось три кипчакских волости башкир: Сугун-Кипчакская, Бушман-Кипчакская, Сянким-Кипчакская. Перечисленные выше этнонимы в целом с большой точностью раскрывают картину расселения башкир-кыпсаков на Южном Урале и в Предуралье в XVIII-XIX вв.

Оригинальное место среди башкирских этнотопонимов занимают наименования с основой йылан (елань). Наиболее отдаленные топонимы и гидронимы от этнонима йылан (елань) группируются за пределами Башкортостана в основном в двух ареалах — в Самарско-Волгоградском Поволжье с выходом к бассейну р.Хопер в Воронежской обл. и в Западной Сибири. Это реки и речки Елань и ойконимы с той же основой: Елань, Еланский, Еланское, Еланка, Елань-Колено, Елань-Коленовский, Елань-Станция в Самарской, Саратовской, Волгоградской, Пензенской, Воронежской, а также в Ростовской областях. Второй ареал образуют наименования в Восточной Сибири: п Еланка (на западе Новосибирской обл.), гор. Иланский (к востоку от Красноярска), нас.пункты Елань, Еланцы в Иркутской, Кемеровской обл. и в Республике Бурятия. Вне этих отдаленных ареалов пос. Елань расположен западнее гор. Ирбита в Свердловской области.

Сами же башкиры-еланцы расселены по соседству с башкирами-кыргызами в основном, в среднем и нижнем течении р.Ик по обоим ее берегам в смежных районах Республик Башкортостан и Татарстан, входят в состав нижнебельских башкир, состоят из нескольких родов: эске йылан — внутренние еланцы, Јыр йылан — степные (или, возможно, внешние) еланцы, иџел-йылан — бельские еланцы. В названном выше «Реестре и описании башкирских волостей», составленном около 1730 г. в Уфимской провинциальной канцелярии, в

¹ Гейбуллаев Г.А. Топонимия Азербайджана (Историко-этнографическое исследование).-Баку, 1986, с.8.

² Материалы по истории Башкирской АССР. Т.Ш.— М.-Л., 1949, с.485. Название этой волости повторяется и в Реестре и описании
башкирских волостей, составленном в 1730 г., где указывается и ее местоположение: за Уралом «по озерам живут к сибирским
слободам» (Материалы по истории Башкирской АССР. Т. I.— М-Л., 1936, с.135-137).

22

составе Казанской дороги Уфимской провинции «в верховьях реки Ик и База и по другим речкам», а также по р.Белой перечислены три волости башкир-еланцев: Ички-Иланская, Тышки-Иланская и Иланская, наименования которых отражают внутреннюю структуру племени и соответствуют его делению на роды эске йылан, Јыр (или тышЈы) йылан и иџел-йылан. Итак, налицо три крупных ареала распространения топонимов от этнонима йылан(елань, илан) — Восточная Сибирь, Самарско-Саратовско-Волгоградское Поволжье и Западный Башкортостан. Причем последний ареал представляет собой основную территорию расселения башкир-еланцев. Следует подчеркнуть: этноним елан, елань в русском употреблении отражает собственно башкирскую специфику звучания этого имени.

Этнотопонимы с компонентами таз, тазлар, башкорт, дуван (карадуван), дуваней, бадрак, тамьян, табын, мин, сарайлы-мин, байлар, буляр, мышыга, кадыр, ельдяк (йѕлдѕк), киргиз, салагуш, сураш, бугазы (боњаџы), калмаш, еней (йѕнѕй), юрми, камбар, балыксы, ирякте (ирѕкте), гэрэ (гѕрѕ), елан (йылан), казанчи (Јаџансы), канлы (ЈаҐны), каршин (Јаршын), карга, сатлыган, юмран, уваныш и др. на территории Республики Татарстан свидетельствуют о широком расселении на этих землях древних и средневековых башкир. Этот вопрос довольно основательно освещен в статье Г.Ф.Саттарова «Башкирский компонент в топонимии Татарии»¹. Толкование ряда башкирских этнотопонимов содержится в названной выше работе Ф.Г.Гариповой «Исследования по гидронимии Татарстана» (М., 1991). Поэтому в данном случае нет необходимости перечислять весь этот значительный по количеству фактический материал. Наметим лишь наиболее общие контуры ареала распространения башкирских этнотопонимов в данном регионе. Небольшая, но очень колоритная с точки зрения башкирского языка группа башкирских топонимов установлена Г.Ф.Саттаровым в Заказанье. Это названия деревень Карадуван и Тау Зары (в старых списках населенных мест - Таузарово). Название деревни Карадуван вполне справедливо возводится Г.Ф.Саттаровым к наименованию башкирского племени дуван и ставится в один ряд с многочисленными топонимами, произошедшими от этого этнонима: Дуван — название района и районного центра, Дуван-Мечетлино — наименование села в Мечетлинском районе (оба топонима — в Северо-Восточном Башкортостане), Дуван, Дуванейка, Дуванейская, Удельно-Дуваней и др. — села в Иглинском, Аскинском, Благовещенском р-нах в центральной части республики. Ойконим Тау Зары < Таузар < Тауџар сохранил в себе форму мн.ч. на -џар, характерного для восточного диалекта башкирского языка. Наименования четырех деревень с топоосновой MsmscKs (мѕтѕс означает «карлик» в языке башкир-юрматынцев): Юњары Мѕтѕскѕ (Верхние Метески), ТЅбѕн MsmscKs (Нижние Метески) в Арском районе, Оло Мѕтѕскѕ (Большие Метески), Юњары Мѕтѕскѕ (Верхние Метески) в Сабинском районе восходят к периоду Казанского ханства и связаны, как и ойконимы Карадуван и Тау Зары (Тауџар), с пребыванием на этой территории башкир. Да и название района и районного центра Балтаси (Балтасинский) в русской транскрипции сохранило в себе специфику башкирского языка (аффикс -сы вместо татарского -чы).

Г.Ф.Саттаров сообщает о том, что деревня ЯҐы Арыш (Новый Арыш) Рыбно-Слободского р-на Татарстана называлась в прошлом Башкортлар (Башкиры). Данное название, как он пишет, установилось за этой деревней в связи с поселением в ней башкир². Нами в 1987 г. Во время поездки в Тукаевский р-н ТАССР установлено, что деревня Сарайлы названного района именуется также (неофициально) БашЈорт Сарайлысы (Башкирские Сарайлы). Расположена деревня в пределах бывшей Сарайли-Минской волости Мензелинского уезда Уфимской губернии. В Актанышском и Тукаевском р-нах Республики Татарстан имеются речки БашЈорт шишмѕсе, БашЈорт йылњасы.

Башкирские этнотопонимы (топонимы от наименований башкирских родов, племен и родовых подразделений), насчитывающие несколько десятков единиц, отмечены в целом в Агрызском, Альметьевском, Актанышском, Азнакаевском, Муслюмовском, Мензелинском, Тукаевском, Сармановском, Бавлинском и др. р-нах Татарстана и составляют ареал к востоку по линии от Набережных Челнов на реки Степной Зай, Шешма и Малый Черемшан с выходом на бывший гор. Мелекесс (ныне Димитровград) Ульяновской области. П.С. Паллас в своих «Путешествиях...» (ч. 1, СПб., 1809, с. 160) зафиксировал в этом регионе название речки Башкирка, пр.р. Сургут.

Указанный ареал в основном совпадает с расселением башкир на данной территории по материалам V (1795) и VIII (1834) ревизий, согласно которым в том регионе насчитывалось, по подсчетам А.А.Камалова, 225 башкирских деревень³. По данным переписи 1897 г., в Мензелинском уезде Уфимской губернии проживало 122678 башкир, 36783 тептярей, 106537 татар, 117221 русских. Башкиры, таким образом, занимали здесь ведущее место по удельному весу среди представителей других народов. Численность башкир в Бугульминском уезде, по той же переписи, составляла более 80000 человек. Все эти данные свидетельствуют о том, что башкиры вплоть до начала XX века представляли значительную часть населения очерченного выше ареала.

¹ Исследования по башкирской диалектологии и ономастике. Уфа, 1986, с.91-99.

² Саттаров Г.Ф. Антропотопонимия Татарской АССР: Автореферат диссертации ...доктора филологических наук. — Казань, 1975, с.51.

³ Камалов А.А. Башкирская топонимия. — Уфа, 1994, с.270-284.

23

В ареальных исследованиях топонимии огромную ценность приобретает, как уже подчеркивалось выше, выявление закономерностей распространения специфичных для того или иного языка топооснов и топоформантов.

Характерными для восточного диалекта башкирского языка являются топоформанты на -ды (-де), -до(-до), -џы(-џе), -ты(-те), которые представляют собой фонетические варианты аффикса обладания -лы,-ле, -ны,-не других башкирских говоров и диалектов, а также полностью соответствуют по своему значению аффиксу обладания -лы,-ле в татарском языке. На основании этого топонимы с указанными формантами могут быть рассмотрены в сочетании с данными этимологического (или семантического) анализа основ этих названий, как своего рода диалектизмы башкирского языка на карте региона. Причем следует оговориться: по нормам восточного диалекта, отражающим его современное состояние, аффиксы -ды, де, -џы (-џе), -ты (-те) присоединяются, как правило, к основам, оканчивающимся на согласные звуки: бол + -до, тал + -ды, тау + -џы, таш + -ты. Эти же аффиксы в названиях с топоосновами на гласные отражают, по-видимому, более раннее состояние говоров того же восточного диалекта и составляют одно из реликтовых явлений башкирской топонимии. Поэтому мы считаем целесообразным осуществление ареального описания этой группы топонимов отдельно от первой группы. В дальнейшем предстоит определить, какие роды или племена башкир были носителями топонимов на -ды, -де, -џы, -џе, -ты,-те, образованных от основ на гласные звуки типа Сусаџы (Сусады), Киѕџе (Киязы), СоЈаџы (Чукады) и т.д. в Северо-Западном и Западном Башкортостане.

Первая группа топонимов с формантом -ды (-де), -џы (-џе), -ты (-те) насчитывает в нашей картотеке более трех десятков широко известных географических названий. Перечислим некоторые из них:

ђҐкерџе (Ункурда), речка, прав.пр. Вас-Елги в Белокатайском р-не РБ и Нязепетровском р-не Челябинской обл. и там же - ж.д.ст. Ункурда. От баш.диал. ЅҐкер // ор // ор «яма, щель, расселина» с афф. -џе;

Ћлкґндґ (Улькунды), с. В Дуван.р-не. От диал. ґлкґн «куст» + афф.-дґ.

Суртанды, оз., ђлѕнде (Улянды), Мауыџџы (Маузды, на картах второе назв. Банное), озера, ЊырЈты (Крыкты), горн.массив в Абзелиловском р-не. В основе — суртан «щука», Ѕлѕн «трава, травянистое, зарастающее травой», мауыџ — название мифического существа в знач. «ненасытное, бездонное», ЈырЈ «сорок» (в знач. «много») с афф. -ды, -де, -џы, -ты.

Бањрышты (Багрышты), речка в Белорецком р-не, лев.пр. Б.Кургузы. От бањры «форель» + афф. -ыш и -ты.

IbaupaJmbi (Кайракты), рр., прав.пр. Белой, лев.пр. Б.Нугуша в Бурзянском р-не. От ЈайраЈ «брусок, точильный камень» + афф. -ты.

Њарањайџы (Карагайды), речка, лев.пр. Сакмары, Талдоя (Талдуя), речка, лев.пр. Сакмары в Баймакском р-не. От Јарањай «сосна», тал «ива» + афф -џы, -ды (иуя «долина» в последнем гидрониме).

ЊаЈсырџы, г., Оло ќѕм КесеАсыуџы (Б. И М. Учалы), озера ЊандыболаЈ(Кандыбулак) в Учалинском р-не.

Muteuime (Миништы), речка, дер. В Дюртюлинском р-не.

Магашты, г. в Илишевском, г. и дер. В Балтачевском р-нах.

Асауџы (Асавды), речка в Татышлинском и Янаульском р-нах и в последнем - дер. Асауџыбаш (Асавдыбаш).

Ареал имеющихся в нашем распоряжении топонимов с формантом -ды (-де) и его фонетическими вариантами характерен, во-первых, для всей территории расселения башкир — носителей восточного диалекта; во-вторых, он проходит в северо-западные районы Башкортостана и широкой полосой вклинивается в восточные районы Татарстана.

Языковедом Л.Ш.Арслановым выявлены географические названия с башкирским топоформантом -ды в нескольких районах Татарстана и в Каракулинском р-не Удмуртии, примыкающих с северо-запада к Республике Башкортостан¹. Это ойконимы и гидронимы Њырынды (Крынды), Чоганды (Чеганда), Чегандинка и др. Анализируя этот ряд наименований, приходим к выводу, что в ареальном отношении топонимы с формантом -ды характерны для восточного диалекта башкирского языка. Наряду с этим они также охватывают «территорию Северо-Западной и Западной Башкирии, причем они существуют параллельно с топонимами, образованными при помощи аффикса обладания -лы (-ле)». Л.Ш. Арсланов вполне объективно объясняет наличие этого ареала топонимов на -ды(-де) в названных им районах. «Рассматриваемый регион, — пишет он со ссылкой на работы Р.Г. Кузеева и Н.Н. Моисеевой, — был территорией башкирских племен, о чем свидетельствуют многие исторические документы. Так, татарское население Агрызского района в документах отмечается как башкиры Елабужского и Сарапульского уездов Вятской губернии».

Топонимы с реликтовым формантом -џы (-џе) (в рус. транскрипции -ды, -зы) отмечены единичными примерами в горном Башкортостане и в Аскинском, Караидельском и Миякинском районах: Ураџы (Уразы),

¹ Арсланов Л.Ш. О топонимах с топоформантом -ды в Агрызском, Тукаевском, Мензелинском районах ТАССР и Каракулинском районе УАССР // Шестая конференция по ономастике Поволжья 26-28 сентября 1989 г. Тезисы докладов и сообщений. — Волгоград, 1989, с.59-60.

24

г., речка (Бурзянский р-н), Пешѕџе (Пишада), речка (Зилаирский р-н) и т.д., где ура — «извилистое», пешѕ, Meuis «молодой сосняк» + аффикс -џы (-џе).

Более плотный ареал топонимов этой группы представлен на западе и в Янаульском р-не Башкортостана с выходом в восточные районы Татарстана. Назовем лишь наиболее известные из этих наименований: речка Сусаџы (Сусады) и дер. Сусаџы-Ябалак (Сусады-Эбалак), речка Сибѕџе (Сибады), речка и с. Ямаџы (Ямазы) в Янаульском р-не. Основы этих топонимов: суса «сопка, вершина», диал. сибѕ < сѕбѕ «изгородь, плетень», ямаџ «дурная, плохая» (ямаџ + -џы). Названия реки, города, сел и района Туймаџы, речки и села Йомаџы, Йомаџыбаш в Шаранском р-не Башкортостана, а также речки, лев.пр. Ика, и села Йотаџы // Йотады (Ютазы) в Бавлинском р-не Татарстана также образованы с помощью реликтового древнебашкирского форманта -џы(-ды, -зы).

Основной вывод в отношении данной группы названий, кроме очерченного выше ареала их распространения, заключается в том, что, будучи более древними среди собственно башкирских топонимов, они отражают собой реликтовые особенности одного из говоров восточного диалекта.

Реликтовым по отношению к современному башкирскому языку, однако в свое время довольно продуктивным следует считать топоформант -ыш, -ош, -ѕш с тем же значением, что и аффикс обладания -лы, -ле, -ды, -де. Собственно башкирские топонимы и гидронимы с прозрачной основой и с исходом на -ыш, -ош, -5Ш распространены более или менее равномерно по всему Башкортостану: Бањраш (Баграш), речка, Бањрыш (Багрыш), г. ; Бањрышты (Багрышты) ; Манышты, с, речка, прав.пр. Инзера, Њатышлы (Катышлы), г.; Њатарыш (Катарыш) ; дер., Йыланыш (Еланыш), речка.; Бѕџрѕш (Бердяш), лев.пр. Уфы; Бѕрџѕшле (Бардяшле), р.. лев.пр. Зилима; Бирџѕш (Бердяш), речка, лев.пр. Большого Ика; Болошло (Балышла), речка, лев.пр. Дёмы; Игешле, речка., прав.пр. Большого Ика; Сыйрыш, речка., Кґџѕште, речка., прав.пр. Большого Нугуша; Талышман, г. и т.д. в Салаватском, Бурзянском, Белорецком, Гафурийском, Караидельском, Зилаир-ском, Кугарчинском, Благоварском, Чекмагушевском, Ишимбайском и Учалинском р-нах. В основе этих названий — специфически башкирские слова бањыр «форель», бѕрџе «хариус», маныш «быстрая, торопливая», йылан «змея», тал «ива» и т.д. За пределами Башкортостана тот же самый формант -ыш, -ош, -ѕш, (-аш) представлен в составе топонимов: Буланаш, речка., лев.пр. Ирбита и речка к северо-востоку от Екатеринбурга в Свердловской обл. (от баш. болан «олень» + -аш «оленья»), Суртаныш, оз., дер. В Кунашакском р-не Челябинской обл. (суртан «щука» + -ыш «щучье»). В историческом плане продуктивность топоформанта -ыш, -аш, -ѕш восходит, видимо, ко второй половине I тысячелетия н.э. На эту мысль наводит наличие в башкирской топонимии географических наименований, происхождение которых связывается с венгерским языком: Вашаш, р., прав.пр. Белой в Бураевском р-не (ваш венг. «железо», ваш + -аш «железистая») Мањаш (Магаш), Мањашты (Магашты), назв.г., речки в Гафурийском, Баймакском, Аургазинском, Архангельском, Илишевском р-нах (Мањаш, по Дж.Г.Киекбаеву, угорского (венгерского) происхождения и означает «высокий, высокая»); Њондорош (Кундуруш), речка. прав.пр. Зилаира в Баймакском районе (по Л.Рашоньи, от булгарско-венгерского Јондорош «бобровое»); Иџѕш (Идяш, Идяшка), речки в Абзелиловском, Зианчуринском, Бакалинском районах (по Л.Рашоньи, от идеш «сладкая, вкусная»); Вѕрѕш(Варяш), Вѕрѕшле (Варяшле), речки, нас.пункты в Иглинском, Архангельском, Янаульском районах (возможно, от венгерского варош «город»)¹. Ср. с аналогичными топонимами в Венгрии: г.Магаш в Высоких Татрах, горная вершина Магаш-Такс, горная цепь Магаш-Баконь, река Варяш, Варяш-Катмыш и Варяшбаш в Закарпатье, которые, по предположению Р.Самарбаева, основаны потомками древнебашкирского рода варяш². В Венгрии имеются также селения Хидаш, Кунхедеш, Хедешхалом, многочисленны обладатели фамилии Хедеш, Гидаш. Можно утверждать, что перечисленные выше топонимы Венгрии имеют южноуральскую прародину и возраст всего этого башкирско-венгерского корпуса наименований может быть определен временем до ухода древних венгров с Приуралья в далеком VIII-IX вв.

Совершенно уникальное место в башкирской топонимии занимают топоосновы ман и њаџы, гѕџе, гаџа, гаџаЈ, Јаџы. Топоформанты ман и њаџы восходят по своему происхождению скорее всего к разным истокам. Но в собственно башкирской топонимии их сближает одно обстоятельство — в определенной мере единство ареалов распространения.

Элемент ман в башкирском и в некоторых других тюркских языках отличается прежде всего совершенно неожиданной универсальностью в плане его участия не только в топонимии, но и в словообразовании. В общеупотребительной лексике башкирского языка слова типа урман «лес», асман «небо», томан «туман», аЈман-тоЈман (название весеннего бурана на Южном Урале в конце марта), дошман «враг», уџаман «сильный, уважаемый мужчина», алман «немец», имѕн «дуб» восходят, по исследованию Г.Ямаловой, к именам языческих божеств древности. Сугубо башкирские фамилии АЈманов, Њалмантаев, Алтынманов также содержат в своем составе компонент ман в значении «человек, мужчина». Названия башкирских деревень Монаш, Манќыр, Маншыр, личное имя эпического героя киргизского народа Манас безусловно имеет в своей основе тот же самый элемент ман. Слово ман в указанном значении совпадает с тем же словом в немецком, персидском и т.д. Слово man в английском языке также означает «человек», manage —

¹ Словарь топонимов Башкирской АССР. — Уфа, 1980.

² Самарбаев Р. Венгры — наши братья // Истоки. 1996, № 2.

25

«руководитель, завоеватель». Башкирский топоним Манќыр, русский термин менгир Г.Ямалова сопоставляет с кельтским menhir «излучающий свет, лучезарный», применяемым для обозначения каменных изваяний, олицетворяющих бога солнца¹.

А.П.Дульзон указывал, что топоформант ман, восходивший к индоевропейскому mano, mani «влажный, мокрый» был вынесен тюрками из Южной Сибири и распространен в Казахстане и Поволжье. В орхонских надписях отмечен топоним Kангу Тарман, который, по мнению С.Г.Кляшторного, можно считать синонимом названия реки Сырдарьи, и он локализуется по отношению к ее среднему течению². В.Н.Попова и Б.А.Байтанаев определяют ареал древних топонимов на ман (бан, пан) в регионе Южного Казахстана и Поволжья.

А.М.Малолетко в составе гидронимов Улу-Манда, Кучу-Манда (бассейн реки Томи), старое название реки Манда, в левобережье Бии, а также рек Куманда, Мундыбаш (в прошлом Мандыбаш) и Кубанда в Южной Сибири ошибочно выделяет топоформант манда³. На самом деле компонент манда в этих гидронимах состоит из двух самостоятельных элементов -ман и аффикса наличия -ды, совпадающего по форме с рассмотренным выше башкирским диалектным аффиксом обладания. (Русское употребление видоизменено на -да). Аффикс -ды в топонимах Њоманды, Њарањанды (Караганда) идентичен казахскому -ды. Перечисленные топонимистом А.М.Малолетко гидронимы Восточной и Южной Сибири на ман и -ды могут быть реконструированы в плане звучания в башкирском языке в форме *Оло Манды, *Кесе Манды, *Манды, *Мандыбаш, *Куманды. Говор носителей языка, оставивших эти названия, безусловно, был идентичен восточному башкирскому диалекту и, судя по ареалу распространения топонимов на њаџы, гѕџе,о котором будет сказано ниже, это могли быть башкирские племена.

Наименования на ман в регионе Южного и Среднего Урала и Приуралья, судя по всему, относятся к одному из специфических явлений башкирской топонимии. Причем большой интерес представляют и такие сочетания компонентов, когда вместе с элементом ман в образовании топонимов участвуют не менее уникальные апеллятивы саџы, њаџы, яџы ит.д. Рассмотрим их в следующей последовательности:

Маньяџы (Маньязы), речка, прав.пр. Куваша в Чекмагушевском, Маньяџыбаш (Маньязыбаш), дер. в Дюртюлинском; Маньяџы (Маньязы), оз. В Кушнаренковском р-нах. Второй компонент — уяџ «долина, низменность» с афф. 3 лица ед.ч. -ы;

Мансаџы (Манчазы), дер.в Иглинском, Мансаџы (Мансады), офиц. Мґксин (Муксиново), дер.в Кармаскалинском р-нах Башкортостана; Мансаџы (Манчаж), речка, лев.пр. Уфы, с. в Артинском р-не Свердловской обл. Компонент саџы — вариант гидронимического термина шаџы (шады) в знач. «наледь (речка с наледью)».

Назв. Горы Мड़аџы (Мангазы) у с. Асяново в Дюртюлинском р-не с компонентом ман и древнебашкирским гидронимическим термином њаџы «река» можно сопоставить с наименованием загадочного русского городища XVII в. Мангазея на р. Таз, у впадения в нее речки Мангазейки на севере Ямало-Ненецкого автономного округа (66° 19^′ с.ш. и 82° 16^′ в.д.)⁴. Анализ специфически башкирских топонимов и гидронимов с компонентами ман и њаџы, гѕџе со всей очевидностью показывает, что историческое название Мангазея, восходящее к названию речки Мангазейки, полностью вписывается в систему топонимии башкирского языка. Эта мысль усиливается и тем, что Мангазея (ман + њаџы) вместе с гидронимом Таз, образованным от древнейшего башкирского этнонима таџ (таз), о чем мы уже писали выше, составляет единый ареал башкирских топонимов на севере Западной Сибири.

Не меньший интерес представляют наименования с топоформантом -ман с совершенно прозрачной основой: Њарлыман (Карламан), речка., лев. пр. Белой в Кармаскалинском р-не и там же деревни Њарлыман (Карламан), Њарлыманбаш (Карламанбаш) и жд. ст. Њарлыман (Карламан), где Јарлы может быть интерпретировано как «снежная»; Талышман, г. в Учалинском р-не (с.Уразово) — тал + -ыш «ивовая»; Њараман (Караман), р. в бывш. Бузулукском уезде Оренбургской губ. (впервые зафиксировано, по Ф.Г.Хисамитдиновой, в 1627 г.). Ср. топонимы Караман в Турции (вилаят Конья) и во Франции (департамент Верхняя Гаронна). Нет сомнения в том, что все эти топонимы, как и названия на ман в сочетании со специфически башкирскими компонентами њаџы, саџы, яџы, исконно тюркского происхождения. Это убеждает в том, что элемент ман, возможно, будучи реликтовым (индоевропейским в своей основе), до позднейшего времени активно функционировал в башкирском языке. В топонимии как номенклатурный термин формант ман мог применяться в значениях «река» и «гора».Башкирский ученый М.И.Уметбаев писал: «По обоим берегам Агидели довольно много следов древних городов, названий мест, бывших когда-то нарицательными именами, ставших теперь собственными. Эти названия говорят о значительных отличиях

¹                     Ямалова Г. Тарих тамырын юллањанда // БашЈортостан, 1995, 10, 20 июля.

²                     Попова В.Н., Байтанаев Б. А. Гидронимические параллели Южного Казахстана и Поволжья // Шестая конференция по ономастике
Поволжья 26-28 сентября, с. 114-115.

³                     Малолетко А.М. Палеотопонимика. — Томск, 1992, с. 142-143.

⁴                     Белов М.И. Раскопки «златокипящей» Мангазеи в 1968-1969 гг. // История географических знаний и историческая география.
Этнография. Вып.5. -М., 1971, с. 28-31.

26

языка древних башкир от современного. Например, раньше для обозначения горы (тау или тањ) применяли слово ман»¹.

Рассмотрим далее ареалы распространения древнебашкирских гидронимов на њаџы, гѕџе, њаџаЈ, Jaiiu в знач. «река». Для гидронимии Южного Урала это колоритный и продуктивный в прошлом термин. С термином њаџы, гѕџе и его вариантами, который, по мнению многих топонимистов, связан с древнетюркским ügüz «река» с тем же значением, образованы такие наименования: Ауырњазы (Аургаза), ТЅрјѕгѕџе (Турсагазы, на картах искаженное Турсагали), Урњаџа (должно быть Ургаза, на картах — Уртазымка), Кґйґргѕџе (Куюргазы), Тилѕгѕџе (Телегаза), Бањаџы (Багазы), Њыйњаџы (Кигаза), ТарЈазы (Тарказы), Майњаџы (Майгазы, Майгаза), Байњаџы (Байгазы), Њолоњаџы (Кулугазы), Торњаџы (Торгазы), АҐњаџы (Ангазы), ТЅлгѕџе, Ырњаџы, ЊорњаџаЈ (Кургазак), Њарњаџы (Каргазы), Ороњаџы, Ярњаџы (Яргазы), Мѕнѕгѕз (Манагаз) и т.д. Перечисленные гидронимы отражают территорию практически всего расселения башкир на Южном Урале и в Предуралье (за исключением лишь нескольких север-западных районов) вплоть до бывшего Мензелинского уезда Уфимской губ. на западе и до Челябинской обл. на востоке. Названия рек Ырњыџ (Иргиз, Большой и Малый), лев.пр. Волги и Иркыз (Иркиз), в басс. р. Кубань, Ырњыџ (Иргиз) в Актюбинской обл. Казахстана также следует связывать со специфически башкирским гидронимом њаџы, гѕџе, Јаџы, њаџ, њоџ, њыџ, геџ в указанном выше значении².

За пределами Южного Урала и Среднего Поволжья гидронимы с компонентом њаџы, гѕџе компактно сгруппированы в таких регионах Восточной Сибири, как бассейны рек Чуя (Алтай), Кобдо (южный склон хребта Сайлюгем, Западная Монголия) и Абакан (Западные Саяны). Это следующие наименования: Чаган-Бургазы и Боро-Бургазы, Кайгазы, Ангазы и Магазы, Байгазы и Бегазы. В этом же ряду и Большая Янгаза, назв. лев. пр. Иртыша. В системе оз. Балхаш в Казахстане также известны гидронимы Байгазы и Бегазы³. Как отмечает А.М.Малолетко, первым среди топонимистов исследовавший эту группу наименований Восточной Сибири, значение компонента њаџы (Јаџы) из тюркских языков Саяно-Алтайского нагорья не раскрывается. Но в башкирском њаџы, Јаџы является древним термином со значением «река» и идентичен древнетюркскому ügüz (угуз) «река». Термин этот, в отличие от других регионов, принимает, в чем мы только что убедились, самое активное участие в образовании гидронимов как современного, так и исторического Башкортостана. А.М. Малолетко вполне резонно ставит вопрос: «являются ли сибирские топонимы на њаџы следствием пребыания племен, вошедших позднее в состав башкир, или у алтае-саянских тюрков и предков башкир самостоятельно, по общим законам развития тюркских языков, сформировались идентичные термины со значением «река»⁴.

Большой интерес представляют для исследователей башкирской топонимии наблюдения А.М. Малолетко о гидронимах с основой уй «низменность, низина»; «долина, ложбина». Он пишет: «Реки с названием Уй известны на обширной территории от Охотского моря до Венгрии; несомненно, они имеют различное происхождение (языковую привязку). Но имя притока Тобола — р. Уй явно связано с башкирами. Несомненно тюркским является и название р. Уй, притока Иртыша (Омская область) и Уй, левого притока Енисея»⁵. В то же время, в отличие от А.М. Малолетко, можно с большой уверенностью допустить, что названия всех этих рек от топоосновы уй в указанном значении имеют скорее всего единое, т.е. собственно башкирское происхождение. Ареал его распространения полностью вписывается в те регионы, в которых с большей или меньшей частотой представлены пласты древнебашкирской топонимии.

Анализ топонимов с основой уй и его производных: уйпат, уйбат, уймат, уйма, уйыл, уя, ґйѕ, ґйѕџе, ґйѕџѕн, уяџ, уйќыу (рр. Уй, Уйыл, Ћйѕ, Ћйѕџе, Ћйѕџѕн, Унсан-Уймат и т.д.), а также гидронимов с формантом њаџы, гѕџе, Јаџы, њаџаЈв Башкортостане и Восточной Сибири дает основание сделать вывод о пребывании в прошлом, в период до монгольского нашествия, ряда башкирских племен в тех отдаленных регионах.

Одной из характерных для башкирского языка топооснов является слово сал «камень», где начальное с соответствует общетюркскому ч. Примеры: Салда, две реки в Свердловской обл. — прав. пр. Тагила и прав, пр. Туры, а также города Верхняя Салда, Нижняя Салда и с. Прокопьевская Салда (в основе — баш. сал «ка­мень» + афф. обладания -ды), упомянутое выше оз. Салбат в Хакасии; Салдыбаш, р., лев. пр. Уфы в Нуримановском, СалсыЈ (Салсык), речка в Миякинском, Салтоба (Салтуба), г. в Караидельском, Оџонсал (Узунсал), речка в Бурзянском, Салкак (Челкаково), с. в Бураевском, Сальевка, две дер. в Дуванском и Мечетлинском р-нах Башкортостана (Сальевка от сал < уя «каменная ложбина» с рус. суффиксом -ка в конце). Едиными для Восточного Башкортостана и Алтая гидронимами являются названия рек Сапсал и Шапшал, где компонент сал и шал (чередование с ~ ш) имеет одно и то же значение «камень». Собственно башкирскими по происхождению являются также: Сал, р., Сальск, гор. и Сальская степь в Ростовской обл., Салобеляк, с. в Кировской обл. (где сал «камень», беляк < буляк (бЅлѕк) «участок леса на склоне горы, среди

¹ Ћмґтбаев М.И. Йѕдкѕр. - Ћфґ, 1984, с. 199.

² Надергулов У.Ф. О происхождении гидронима Иргиз // Шестая конференция по ономастике Поволжья 26-28 сентября 1989 г., с.109-
110.

³ Малолетко А.М. Палеотопонимика., с. 146-147.

⁴ Там же,с. 147.

⁵ Тамже,с. 146-147., с.148.

27

поля»; Салдаманово, Салдо-Майдан, села в Ростовской обл. (салдо < сал + -ды + ман; сал + -ды и майдан во втором компоненте). К этому же ряду относится и гидроним Салгыр — назв. р. в Крыму.

Продуктивность апеллятива сал «камень» (в чувашском чул, татарском чал в том же знач.) восходит к домонгольскому периоду, вероятно, к IX-X вв.

Своеобразное место в географической номенклатуре занимает малоисследованная до сих пор топооснова бесмѕн/ песмѕн, основной ареал которого охватывает главным образом западный и северо­западный регион древнего Башкортостана. Апеллятив бесмѕн, песмѕн, по своему составу и семантике по существу совпадающий с известным на Верхней Каме загадочным этнониом бесермѕн (бесермян), состоит из основы глагола бес — (бесеЅ) «кроить, резать» и словообразующего форманта -мѕн. В слове же бесермѕн имеем ту же специфически башкирскую глагольную основу бесеЅ в форме бесер «кроящий; тот, кто будет кроить» + словообразующий компонент -мѕн. В первом случае — со словом бесмѕн произошло становление местного географического термина, по-видимому, в значении «межа; межевой, межевая (участок, речка, ложбина)» и т.д. Что касается этнонима бесермѕн «кроящий; тот, кто кроит», то этимологию этого слова следует связывать с терминологией занятий, профессий предков этой группы населения в Волжской Булгарии. Бесермяне, видимо, действительно были одной из групп башкир в Булгарском государстве. Информация об этом закрепилась в самом этнониме. Отметим специфически башкирские топонимы с основой бесмѕн, песмѕн:

TlecMSH (Письмянка), речка, прав. пр. Усени в Белебеевском р-не (прежде - Песмѕн-Њаран); Писмѕн (Писмень), речка в Калтасинском, ПисмѕнтамаЈ (Письмянтамак), дер. в Буздякском р-не Башкортостана и в бывш. Юрминской вол. Казанской дороги Башкирии; Бесмѕн, офиц. Њырџас (Кирдасово), дер. в Кувандыкском р-не Оренбургской обл., Песмѕн (Песмень), речка в Бардымском р-не Пермской области. Кроме того, в Апастовском, Кукморском, Мамадышском, Пестречинском, Балтасинском, Лениногорском р-нах Татарстана известны восемь топонимов со специфически башкирской основой песмѕн. Город Лениногорск и одноименный район в Татарстане до 50-х годов также назывались Песмѕн (Письмянка, Письмянский). Кроме того, имеется несколько топонимов и микротопонимов в форме Пичмѕн, Печмѕн в Акта-нышском р-не Татарстана, в Бардмском р-не Пермской обл., Дюртюлинском р-не Башкортостана, где башкирское песмѕн адаптировано татарским языком в форме печмѕн. Названия с топоосновой в форме песмѕн, 6ecMSH и ареал распространения этих наименований, безусловно, составляют одно из специфических явлений башкирской топонимики.

Оригинальное толкование природы топонимов с апеллятивами Јаран «незамерзающий родник, речка», «полынья» и айыр, айыры «развилина, развилистый», «отрог», аџыр «плоскогорье» принадлежит А.А.Камалову¹. Привлекая обширный фактический материал, он вполне убедительно доказывает, во-первых, что «названия с апеллятивом Јаран занимают особое место в топонимической системе башкирского языка», ибо «слово Јаран представлено только в башкирском языке и не известно другим тюркским языкам». Тот факт, что в некоторых других тюркских языках имеются близкие по форме слова (гаранлык в азербайджанском, карамтык в алтайском, каранча в ногайском, karanlik в турецком), не меняет сути дела, ибо все они связаны не с термином Јаран, а с другими апеллятивами: Јарड़ы «темный, мрачный», JapafibbuibiJ «темнота, мрак». В топонимии Башкортостана апеллятив Јаран участвует, по данным А.А.Камалова, в составе 113-и гидронимов. (В это число не вошли вторичные топонимы, которых, пожалуй, столько же, сколько и основных.) Исходя из того, что апеллятив «Јаран является собственно башкирским словом и топонимы, образованные с его помощью, могли иметь собственно башкирское происхождение», А.А.Камалов приходит к выводу, «что гидронимы с Јаран свидетельствуют о месте обитания древнебашкирских племен, центр которого находился в западной половине исследуемого региона»².

В отличие от топонимов с апеллятивом Јаран, имеющих общебашкирский характер, «непосредственными носителями и распространителями топонимов с терминами айыр, айыры, айырыЈ и аџыр были башкиры племени кыпсак и они «преимущественное распространение получили не всюду, а в основном в кыпсакском этническом ареале башкир». При этом слово айыр и его аллолексы представлены в тех тюркских языках, которые в прошлом испытывали кипчакское влияние.

В качестве собственно башкирских лексем в топонимии А.А.Камалов перечислил в целом около 30-и апеллянтов, например, такие, как бхгхл, ztptn, dSfzsn, егес, йыца, йырын, kSjisS, kSjisSck, kS/, JauuiaJ, MSMepus, саттьи/, cSeepMSK, mS6snsc, kaJnay II kaJmay, kapJbiy, keSsn, кыца, шаршы, ятыу и т.д. Сюда надо причислить и такие специфически башкирские топоосновы: асы «горький, солоноватый», йѕн «душа», Јот «дух, душа», Jyn «лог, ложбина», Јур «закваска, солод (в топонимии — местность с закваской, источником)», Јурњы «мелколесная ложбина, место с выходом грунтовых вод», сањыл «косогор», сатра «развилина», сауЈа «молодой березняк», сауЈалыЈ «березняк, березовая роща», сит, сик «край, окраина, граница», суЈалаЈ «бугорок, холмик», суЈы «пик горы», суса, сусаЈ «пик горы, сопка», шаџы, шѕџе, сѕџе, шиџе «наледь, речка с наледью», тыуыш диал. «наледь», шар «болотистое место», шаршы «перекат», шыр «непроходимый, густой», шырлыЈ «чаща, дебри», шыя «шуга, сало (на воде)».

¹ Камалов А.А. Башкирская топонимия. — Уфа, 1994, с.225-227. ¹ Там же, с.227.

28

Работы по выявлению такого рода топооснов и определению ареалов их распространения необходимо продолжить.

Проведенный выше анализ раскрывает широкую панораму, характеризующую ареал башкирской топонимии на территории исторического и современного Башкортостана и свидетельствующую о древнейших связях башкир и башкирского языка не только с прилегающими, но и с отдаленными регионами.

Возвращаясь к проблеме построения исторической географии Башкортостана, целесообразно наметить ее основные, узловые моменты на обозримом историческом пространстве и исходя из компактного расселения башкир в наиболее характерные периоды времени. Так, на данном этапе представляется реальным, на основании проведенного анализа, выделить следующие наиболее важные этапы исторического расселения башкир на Южном Урале и в Предуралье:1) древнейший период (с VII-V вв до н.э. до VIII в.н.э.); 2) период с IX по начало XIII в., т.е. до монгольского нашествия; 3) период с середины XШ до середины XVI в.; 4) период с середины XVI до середины XVII в.; 5) период со второй половины XVII по начало XX в.; 6) время с 1917 до 30-х гг. XX в. Время после присоединения Башкортостана к России характеризуется соответствующим выделенным выше этапам развития исторической географии Башкирии промышленным и колониальным освоением региона и постепенным сокращением башкирских земель. Процесс поэтапного сжатия компактного расселения башкир и привел к развитию такого феноменального явления, как башкирская топонимия, охватывающая огромную территорию Южного и частью Среднего Урала, Предуралья и Зауралья и выходящая далеко за пределы современного Башкортостана.

Темой специального исследования могли бы стать в будущем топонимические параллели Башкортостана с отдаленными регионами, изучение которых поможет раскрыть малоизвестные страницы исторического прошлого и топонимического наследия как самих башкир, так и других народов Евразии.

ГЛАВАШ. ОРФОГРАФИЯ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ ИМЕН

Вопрос о правописании географических названий, а также проблемы передачи их в другие языки, разработка точной научной транскрипции занимают одно из важнейших мест в топонимических исследованиях. Причем те же правила орфографии собственных имен, работа по упорядочению написания и произношения иноязычных названий сохраняют актуальность для полноценного функционирования любого национального языка. Понятно, что башкирский язык не является в этом плане исключением. Возможно, с той лишь разницей, что в национальной республике, в условиях функционирования как русского, так и родного языка эта проблема приобретает особую значимость. Причем сама постановка вопроса имеет ряд важных специфических моментов, связанных с двуязычием и многоязычием. Свой отпечаток накладывает также отсутствие в историческом прошлом научно обоснованной транскрипции иноязычных (в данном случае — башкирских) названий на русский язык, что привело к появлению и закреплению на географических картах большого количества ошибок и искажений в написании топонимов на русском языке. Вместе с тем назрела необходимость более углубленной разработки вопросов правописания географических имен в самом башкирском языке. Здесь, кроме правописания собственно башкирских названий, в той же мере, как и, скажем, в русском языке, существует проблема транскрипции иноязычных наименований. Таковыми для башкирского языка будут и те многочисленные топонимы, которые вошли в него из русского языка и активно применяются в письменной и устной речи башкир. Должны быть выработаны и принципы передачи на башкирский язык географических наименований из других языков, включая как ближнее, так и дальнее зарубежье. Для нас же самих не может быть безразличен вопрос транскрипции башкирских имен собственных не только в русском, но и в других языках. В этом вопросе есть свои нюансы и особенности. Заметим в связи с этим, что основное своеобразие здесь заключается в том, каким путем воспринимается то же самое специфически башкирское наименование другими языками мира — с учетом написания и произношения в самом оригинале или через посредство другого языка. Результат в том и другом случае может оказаться различным. Однако, в силу обширности проблемы, мы в данной работе решили ограничиться следующими, основными, с нашей точки зрения, аспектами орфографии собственных имен в башкирском языке применительно к топонимии: 1)правописание собственно башкирских географических названий, 2)транскрипция иноязычных географических названий в башкирском языке. Итак, остановимся на наиболее важных аспектах рассматриваемого вопроса.

Правописание собственно башкирских географических названий.

Нормы правописания географических имен в самом общем виде изложены в издании «Алфавит и орфография башкирского литературного языка»¹. Анализ структуры и орфографии башкирских топонимов рассматривается в специальной главе книги «По следам географических названий...» Уфа,1986г.(с.136-161). Основные положения исследуемого вопроса сводятся к следующему:

1.1. Все компоненты, входящие в состав названия, пишутся слитно. К этому ряду относятся наименования, созданные по типу детерминативных определительных словосочетаний, а также топонимы,

¹ БашЈорт ѕџѕби теленеҐ алфавиты ќѕм орфографияќы. -Ћфґ, 1982. — 19. с

29

представляющие собой сложные развернутые словосочетания: АсылыкЅл (оз.), АЈтау, Њаратау, Уралтау, Уртатау, Њуштау, Йґрѕктау, Торатау, Џуњылматау (горы и нас. пункты), МеҐтаралма (лесной массив). В качестве первого компонента детерминативных определительных словосочетаний выступают и причастия прош. вр. на -њан, -гѕ^н_:БојЈанЈыуаЈ (микротопоним). Сложные развернутые словосочетания типа БалтапЈан, Маянњан (май янњан), Њаръяуњан, Ташкијкѕн, Атсабар, Атьетѕр, Баламйѕбеш, Бейгилде, Киленбирџе, Њоръятмај, Этбармај, ДґйѕбатЈа_н (микротопонимы, оронимы, гидронимы, ойконимы) приближаются по своей структуре к предложениям. Такого типа словосочетания состоят иногда из трех-четырех компонентов: АйыуталањанЈул (ложб.), АтсапЈантау (гора), љрџѕнѕтґшкѕнЈул (ложб.), БалыЈйебѕргѕнкЅл (озеро), ЙѕшелЈулбашялан (поле), Билѕнсекбашыбиштирѕк (местн.).

1.2.        Слова, функционирующие в качестве определений к географическим наименованиям, пишутся
раздельно, с заглавной буквы: Оло Эйек, Кесе Эйек (реки), Оло ЋстЅбѕ, Кесе ЋстЅбѕ, Ијке Сѕпѕш, ЯҐы
Сѕпѕш, ђрге Балтас, TS6sme Балтас, 1-се ЭтЈол, 2-се ЭтЈол. Однако в случае, если определяемое слово
теряет свое самостоятельное значение и вместе с определяющим словом принимает участие в образовании
сложного названия, наименование пишется слитно: Ањиџел, Њариџел, КЅгиџел, Олойылња, ОлокЅл, Олоялан,
Олотґп, Њушйылња, ТаЈйылња, Ѓарыњамыш, ЊараяЈуп, ДЅртґйлґ, ЋсбЅлѕк, БишбЅлѕк, Биштѕкѕ, СереккЅл,
Йґџболан, ЊырЈтартма, ЯЈтыгЅл, Янњантау, ЯҐауыл и др. (реки, озера, местности, нас. пункты).

1.3.        Каждый из компонентов сложных названий, образованных от двух (реже и трех) самостоятельных
собственных имен, пишется с заглавной буквы и между ними ставится дефис: Њолтай-Њаран (вариант
Тамъян-Н>олтай-Н>аран), Жаран-ЖуТЗа/, K&i-HtyfJaj, Ецем-Н>аран, ТЬаТны-Ттркзй, ЖыпсаЗ-AcJap, Csmsu-
Etpusu, Ksnsu-Жобау, Н>ацаЗлар-Н>обау, Батырша-Н>обау,  Танып-IUuiuMS,  Таубаш-БацраЗ,  TayJau-FsUHS,
Ташлы-Шѕрип   (нас.пункты).   Через   дефис   должны   писаться   и   топонимы,   образованные   способом
основосложения и усечения — при условии, если оба компонента восходят к именам собственным: Баш-Шиџе,
Баш-БармаЈ, Баш-Бґркґт, Баш-Илсекѕй, Баш-љлмѕс (прежняя форма — БашЈорт Шиџеќе, БашЈорт Бармањы
и т.д.), Тат-Йѕрмиѕ, в прошлом: Баш-Йѕрмиѕ (образовано от Татар Йѕрмиѕќе и, соответственно, БашЈорт
Йѕрмиѕќе) (нас. пункты).

1.4.        Номенклатурные термины, образованные с помощью аффиксов принадлежности III лица (-ы, -е, -о,
-ґ, -ќы, -ќе, -ќо, -ќґ и т.д.), в топонимах, образованных по способу тюркского изафета второго типа, пишутся
раздельно: АЈбирџе тЅбѕќе, АЈЈолай тауы, Алтынбай сауЈаќы, Бикбау урманы, Урал тауы, Кинйѕбай менѕн
Kuhus6uks у}'аЗлын>ы, /ьлшзй Mspzsu зыяраты,  БхгХлмз-Бзлзбзй Зал]ыулыгьы (наименования гор, лесов,
возвышенностей). Однако те же термины пишутся слитно в конструкциях тюркского изафета первого типа,
когда происходит сокращение аффикса притяжательности как функционально малозначащего элемента,
приводящее к сращиванию составных частей сложных наименований: Уралтау (<Уралтауы), БайЈыбаш
(<БайЈы башы) ЫјлаЈбаш (<ЫјлаЈ башы), Стѕрлебаш, СтѕрлетамаЈ (<Стѕрле башы, Стѕрле тамањы),
Њарауылтау (<Њарауыл тауы) и т.д.

1.5.        Фонетические и морфологические диалектизмы в топонимии, отражающие специфику местного
разговорного языка башкир как в отношении к современному его состоянию, так и в плане историческом, в
основном остаются без изменений: Урџы, Ураџы, СоЈаџы, Сусаџы, Мањашты, Њурњашты, Суртанды,
ђлѕнде - афф. наличия -џы, -ты, -ды, -де вместо лит. -лы (реки, горы, озера), Таџлар (село) - афф. мн. ч. -лар,
лит. -џар, АсылыкЅл, ЊандракЅл (оз.) - вместо лит. АсылыгЅл, ЊандрагЅл.

Однако языковая практика показывает, что данный принцип, особенно в плане фонетическом, не может быть принят безоговорочно. Это относится, например, к названиям, в которых находит отражение чередование по линии ќ ~j в демском говоре башкирского языка. В силу все более усиливающегося влияния литературного языка даже такие наименования, как Џанайјары, Џарайтау (горы в Альшеевском р-не), Џарай, Џарыш, Џарт-Лабау, Џарт-Хѕсѕн (дер. в Альшеевском, Чишминском и Иглинском р-нах), зафиксированные в «Словаре топонимов Башкирской АССР» (Уфа, 1980) с сохранением их диалектных особенностей употребления, в башкирской периодической печати функционируют в соответствии с нормами литературного языка, т. е. с употреблением ќ вместој: Ѓанайќары, Ѓарайтау, Ѓарай, Ѓарыш, Ѓарт-Лабау, Ѓарт-Хѕсѕн. Та же самая тенденция действует и в отношении топонимии северо-западного и западного региона Башкортостана, где в фонетическом строе языка местных башкир произошло размывание таких наиболее специфических согласных, как ќ и ј, что привело к сдвигам в плане чередования ќ, ј ~ с и с ~ ч. В такой ситуации вполне закономерно применение норм литературного языка в вопросах правописания исконно башкирских топонимов, впрочем, не только названного выше региона, но и других территорий исторического Башкортостана. В соответствии с таким принципом выработана норма правописания в башкирском языке для таких наименований, как СаЈмањош (реки в Бурзянском и Чекмагушевском р-нах и известное село в одноименном р-не), Балтас, СалЈаЈ, Салмалы (села), Ѓарыяџ (речка), Ѓынташ, Ѓынны (речка и села), а также ЃатЈы, Ѓарытау, Саллы, Силѕбе и т.д.

2. Транскрипция иноязычных географических названий в башкирском языке.

Вопрос этот, безусловно, имеет свои специфические особенности. Прежде всего, при определении нормы правописания, т.е. по существу в процессе графической передачи топонима с одного языка на другой в той или иной мере происходит адаптация чужого имени в целом по следующему принципу: «Надо сохранять

30

своеобразие чужого языка и норму родного»¹. Принцип довольно мудрый и справедливый, но в то же время весьма трудно достижимый, чем, в первую очередь, и могут быть объяснены сложности в написании иноязычных названий как в башкирском, так и в русском языках. Но при этом чрезвычайно важно, чтобы, придерживаясь нормы родного языка, стремиться передать и своеобразие чужого наименования. Суть вопроса очень хорошо выражена А.А.Реформатским в его статье «Орфография собственных имен». Иными словами, как пишет выдающийся русский языковед, «то, что не перечит норме и возможностям своего языка, пусть сохранится в транскрипции и пусть это выглядит не вполне как свое.., так как чужие имена собственные все-таки остаются в той или иной степени «варваризмами» в составе своей лексики.»² Выработка принципов правописания данной группы наименований в башкирском языке и должна быть направлена на достижение этой обоюдно важной задачи.

Интересно заметить, что в процессе функционирования и развития национального литературного языка в Башкортостане, несмотря на отсутствие научно обоснованных норм транскрипции иноязычных топонимов, начиная еще с 20-х годов накоплен довольно ценный опыт освоения данного разряда собственных имен. Пример тому — средства массовой информации (газеты, журналы, радио, телевидение), а также учебники и учебные пособия, научно-популярная и художественная литература, издающиеся на башкирском языке, в которых употребление географических наименований вовсе не ограничивается террито­рией Башкортостана. Благодаря этому в современном башкирском языке преодолен целый ряд трудных случаев транскрипции наименований, вошедших, например, из русского и через посредство русского языка. Один из таких случаев — передача на башкирский язык сложных топонимов типа Ростов-на-Дону, Комсо­мольск-на-Амуре, Франкфурт-на-Майне и др. Можно считать бесспорным принятое в башкирской периодической печати написание этих наименований в форме Дондањы Ростов, Амурџањы Комсомольск, Майндањы Франкфурт и т.д. В то же время следует различать так называемые переводимые названия (Дальний, Ближний, Передний Восток — Алыј, ЯЈын, Алњы Кґнсыњыш, Белое море — АЈ диҐгеџ, Черное море — Њара диҐгеџ, Красное море — Њыџыл диҐгеџ, Желтое море — Ѓары диҐгеџ, Мраморное море — Мѕрмѕр диҐгеџ, Средиземное море — Урта диҐгеџ, Тихий океан — ТымыЈ океан и др.) и, в противовес этому, наименования, которые не поддаются адаптации средствами другого языка, но вместе с тем не противоречат его норме и возможностям. Таковы специфически русские по форме и звучанию топонимы Архангельск, Березники, Благовещенск, Петрозаводск, Петропавловск, Рубежное, Рыбинск, Углегорск, Усолье, Ярославль или Новокузнецк, Переславль-Залесский, Юрьев-Польский. В Башкортостане это, прежде всего, многочисленные названия таких населенных пунктов, как Александровка, Алексеевка, Васильевка, Ивановка, Николаевка, Вознесенка, Воскресенское, Березовка, Вязовка, Сосновка, Каменка и т.д. Эти наименования без каких-либо трудностей вписались в башкирский язык. Особое место в плане русско-башкирского взаимодействия в топонимии занимает имя столицы России Москвы и, естественно, Москвы-реки. В башкирском языке название Москва и производные от него географические имена неизменно звучат в форме МѕскѕЅ в своей основе: MscksS (гор.), MscksS йылн>акы, MscksS Глюке, MscksS spasAe. Это связано с тем, что наименование MscksS воспринимается башкирами не как чужое, а, без всякого преувеличения, свое, родное, близкое. Ибо в башкирском, возможно, единственном среди тюркских языков, сохранились не только топонимы и личные имена МѕскѕЅ, но и как бы в живом виде нарицательное имя мѕскѕЅ, мѕ^јкѕЅ (петля для ловли щук). Можно полагать, что к слову мѕскѕЅ, мѕјкѕЅ восходят: личное (устаревшее) имя у башкир МѕскѕЅ, от которого образованы ойконимы МѕскѕЅ и МѕјкѕЅ (Москово) в различных регионах Башкортостана, гидроним МѕскѕЅ (речка, прав. пр. М. Сюрени в Зианчуринском р-не). В XIX в. имелось еще несколько башкирских деревень MscksS (Москово). Судя по историческим документам, имя и фамилия МѕскѕЅ и МѕскѕЅов (Москов) также не были редкостью среди башкир. Было бы неуместным в данной работе вдаваться в проблему этимологии названия города и реки Москвы, но, тем не менее, следует заметить, что данные башкирского языка, сохранившего целый ряд древнейших, реликтовых элементов в своем лексическом составе и фонетическом строе, заслуживают серьезного внимания русских топонимистов при рассмотрении вопроса об этимологии названия города и реки Москва.

В целом вопросы транскрипции иноязычных названий в башкирском языке необходимо решать дифференцированно, исходя из понятия родственных и неродственных языков. При этом чем ближе родство языков, тем активнее процесс адаптации собственных имен, особенно на фонетическом уровне. Например, казахское Жетысу (историческая область на юго-востоке Казахстана), вошедшее в русский язык по способу калькирования в виде Семиречье, в башкирском освоено в форме Етеќыу, поскольку оба компонента, образующие наименование (жеты «семь» и су «река, вода»), восходят к общетюркской лексике. Такая же собственно фонетическая адаптация характерна для написания таких известных наименований, как ЕџЈаџњан (казах. ЖезЗазгьан), Жамбул (Жамбыл), AJmS6s (AJmt6e), KSKcsmay (KtKuiemay). Киргизское EeuiKSK (в рус.яз. Бишкек), казах. Медеу (Медео), турецкое Истанбул (Стамбул) воспринимаются башкирским языком совершенно без изменений в форме Бешкѕк, Медеу, Истанбул. В результате длительных исторических связей с арабско-персидской культурой в башкирском языке выработались нормы правописания многих известных

¹ Реформатский А.А. Орфография собственных имен // Орфография собственных имен. — М.: Наука, 1965, с. 10. ¹ Там же.

31

географических имен Ближнего и Переднего Востока с учетом их звучания в оригинале. Это относится к названиям ряда стран, рек, городов и т.д. данного ареала: Њаќирѕ (в рус.яз. Каир), Мѕккѕ, Мѕџинѕ (Мекка, Медина), Таќран (Тегеран), Мѕшќѕд (Мешхед), Мысыр (Египет), Соњуд Ђѕрѕбстаны (Саудовская Аравия). Совершенно оригинально решен в башкирском языке вопрос о правописании и ряда других имеющих широкую известность географических имен мира: Ѓиндостан (Индостан), Ѓиндукуш (Гиндукуш), Ѓинд-Њытай (Индокитай), Бґйґк Британия (Великобритания), АЊШ (США) и др.

Опыт освоения и нормирования правописания иноязычной топонимии в башкирском языке, в том числе наименований географических объектов ближних и дальних стран, показывает, что эта работа должна быть продолжена не только через посредство другого (в данном случае — русского) языка, но и с обязательным учетом их написания и произношения в самом оригинале.

Суммируя сказанное по проблеме передачи иноязычных географических названий в башкирском языке, необходимо сформулировать несколько общих принципов.

2.1.   Основным способом передачи топонимов на башкирский, так же, как это принято в правилах
передачи иноязычных наименований на русский язык, следует считать практическую транскрипцию¹.

2.2.   При определении норм правописания иноязычных названий чрезвычайно важно учитывать их
звучание и написание в оригинале. Это требование особенно важно по отношению к топонимии родственных
и близких по культурно-историческим традициям народов и стран. Однако этого положения желательно
придерживаться  и  в  других  случаях.   Например,  топонимия  западно-европейских  стран  традиционно
передается на башкирском языке через посредство русского языка. При этом не берется во внимание наличие
звуков, фонетически сходных для башкирского языка, с одной стороны, и английского, испанского, немец­
кого, венгерского — с другой. (Речь идет о звуках, которых нет в русском языке.) Тем самым сводится на нет
прекрасная возможность сохранения того колорита иноязычных наименований, который вовсе не был чужд
башкирскому языку. На этой почве происходит, например, разночтение в передаче немецкого топонима Halle
(рус. Галле), которое в башкирской печати функционирует в двух формах: Галле и Ѓалле. Башкирские
межзубные звуки џ иј очень близки по звучанию к аналогичным звукам английского языка. Более того, нам
удалось обнаружить, что звук, передаваемый буквой z в испанском (в словах zapato «башмак», grazias
«спасибо», pozo, рozos «колодец, колодцы»,  а также в топониме Zaragoza рус.  Сарагоса) идентичен
башкирскомуј. Следовательно, нет ничего неожиданного, если правописание названия провинции в Испании
и его административного центра Сарагоса в башкирском языке будет в форме Џарагоја. В то же время
основной  корпус  широко  известных географических названий  мира,  вошедших  в  башкирский  через
посредство русского языка, за исключением тюркских и арабо-персидских и прозрачных по своему значению
описательных наименований типа острова Зеленого Мыса (Йѕшел Морон утрауџары), Соединенные Штаты
Америки (Америка Њушма Штаттары), Северный Ледовитый океан (ТґньяЈ Боџло океан, для сравнения в
туркменском - Тимерказык тенизи), Берег Слоновой Кости (Фил Ѓґйѕге Яр буйы) и т.д., в башкирском
пишутся с сохранением норм русской орфографии (т.е. орфографии языка-посредника). Это огромное
количество топонимов как ближнего, так и дальнего зарубежья, которые вошли или войдут в будущем в
башкирский    литературный    язык.    В    качестве    примера    достаточно    перечислить    такой    разряд
широкоупотребительных географических имен, как названия столиц государств и крупных городов мира:
Варшава (в произведениях башкирского фольклора - Аршау), Киев, Лондон, Лос-Анджелес, Мадрид (из араб.
Меджрид), Нью-Йорк, Рио-де-Жанейро, Сингапур. Между тем некоторые однословные названия в форме
мн.ч. восприняты башкирским языком из русского в форме ед.ч.: Афины — в баш. Афина, Сумы — в баш.
Сума, Дарданеллы -Дарданелл.

2.3.   В русских топонимах с определительными словами верхний, средний, нижний, старый, новый
первый компонент, как правило, дается в переводе: Верхняя Михайловка — ђрге Михайловка, Нижний Тагил —
TS6sHze Тагил, Старая Отрада — Ијке Отрада, Новая Александровка — ЯҐы Александровка.

Названия с краткими прилагательными более устойчивы и в большинстве случаев сохраняют исходную форму: Новоивановский, Старонадеждинский. Однако та же конструкция имен с башкирскими компонентами в основе функционирует среди башкир совершенно независимо от той формы, в которой они переданы в русском языке. Ср.: в баш. Оло БаџраЈ' — в рус. Большебадраково,ђрге љЅжѕн — Верхний Авзян, Ијке Балтас — Старобалтачево, ИјкекЅл — Старокулево, ЯҐыкЅл — Новокулево.

2.4.  В башкирском языке в топонимах с суффиксом -ск- сильна тенденция к их преобразованию.
Например: а)замена -ск- суффиксом -ка: Дербешкинский — Дербешка, Павловское — Павловка, Раевский —
Раевка, Серафимовское — Серафимовка; б)выпадение -ск и восстановление исконно тюркской основы: Бирск
— Бґрґ, Кирябинск — Кирѕбѕ. Однако башкирский язык не имеет эквивалентов префиксально-суффиксальным
названиям русского языка, если даже они образованы от исконно тюркских основ. Поэтому наименования,
образованные по типу Приуралье (в основе Урал), Прибельский (от гидронима Белая, которая в свою очередь
является калькой с башкирского Ањиџел — Агидель) не имеют ничего общего с бережным отношением к
национальному топонимическому наследию.

¹ Инструкция по русской передаче географических названий Башкирской АССР. — М.:Наука, 1983, с.4.

32

В топонимии исторического и современного Башкортостана, кроме указанных выше, имеется множество других русских по форме наименований с башкирской основой и гибридных русско-башкирских имен. Топонимы от башкирских основ, образованные по нормам русского языка, вместе с тем сохранившие в башкирском языке свою исконную форму, занимают довольно колоритное место на географической карте. Это такие известные наименования, как Челябинск (в баш. Силѕбе), Кудеевский (Кґџґй), Табынское (Табын), Стерлибашево (Стѕрлебаш), Улукулево (ОлокЅл) и т.д. Однако в ряде случаев русифицированная форма таких наименований становится нормой и башкирского написания. Таковы топонимы Камбарка (от баш.этнонима камбар), Уфимский (от названия гор. Уфы) и др. Башкирские компоненты в составе гибридных русско-башкирских и башкирско-русских топонимов в большинстве случаев пишутся по нормам родного языка. Например: Ивано-Кувалат (Иван-Њыуалат), Удельно-Дуваней (Удельно-Дыуанай), Катав-Ивановск (Њатау-Ивановск), Кананикольский (Њананикольский). Однако есть случаи лишь частичного восстановления башкирской основы, например, Большеустьикинское (Оло Усть-Икин). В правописании известного наиме­нования города (и области) Оренбург в форме Ырымбур, в основе которого лежит древнейший башкирский гидроним Ур (Орь), закрепилось традиционное произношение, характерное для разговорной речи башкир и произведений башкирского фольклора.

Принципы транскрипции иноязычных географических имен в башкирском языке не исчерпываются перечисленными в данной главе. Дальнейшее расширение и углубление работ в этом направлении остается задачей новых исследований.

3. К вопросу об упорядочении написания географических названий на русском языке и о восстановлении

исторических наименований на карте Башкортостана.

Проблема упорядочения написания географических наименований существует давно. Она в равной мере актуальна не только в Башкортостане, но и в масштабах России. Об этом свидетельствует проведение в 1989 и 1990 годах двух всесоюзных научно-практических конференций на тему: «Исторические названия — памятники культуры». В эти же годы по всей стране прошла волна переименований, направленная на возвращение исторических топонимов. Восстановлены прежние наименования городов Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Екатеринбург, Самара, Набережные Челны, Ижевск, Рыбинск, Шарыпово, многим из которых буквально на нашей памяти были присвоены имена бывших Генеральных секретарей и членов Политбюро ЦК КПСС. Уже в постсоветское время столице Кыргызстана возвращено историческое название Бишкек, при этом устранено искажение, отразившееся в прежнем написании в виде Пишпек.

Следует остановиться еще на одном примере из области восстановления утраченных наименований. Речь идет о городе Целинограде, который на основании Указа Президента Казахстана Нурсултана Назарбаева в последнее время переименован в Акмола. Сюда, в бывший Акмолинск, решено перенести и столицу Казахстана. Отмечу также: город этот основан как крепость Акмола в 1830 году. Через 130 с лишним лет, во времена Н.С. Хрущева, он стал Целиноградом. И вот состоялось возвращение городу исторического имени. (Некоторые ошибочно полагают, что город Акмола назван в честь великого башкирского поэта Акмуллы. Это не более как заблуждение, т.к. крепость Акмола в значении «белый курган» возник еще до рождения Акмуллы). Но главная мысль здесь в том, что в примере с Акмолой, как и в случае с Бишкеком, произошло восстановление утраченного. Не случайно Советским фондом культуры это наименование было объявлено памятником истории и языка казахского народа и внесено в 1989 году в список исторических названий городов, подлежащих первоочередному возвращению.

В топонимии исторического и современного Башкортостана такого рода утрат исторических названий крупных городов не было. С другой стороны, на карте Южного Урала, пожалуй, больше чем где бы то ни было, внедрились многочисленные ошибки и искажения в самом правописании башкирских географических наименований на русском языке. Здесь с наибольшим размахом проявилось такое негативное явление, которое, например, в «Практическом руководстве по наименованию и переименованию географических объектов СССР» (М., 1987, с.5) названо «игнорированием особенностей топонимии данной территории и данного языка». Один из примеров такого игнорирования относится к историческому наименованию святыни древнебашкирской культуры — пещеры Шульган-Таш. Достаточно вспомнить, что пещера Шульган-Таш и речка Шульган с теми же именами воспеты и красочно описаны и в мифологических легендах башкир, и в героическом эпосе «Урал-Батыр», время возникновения которого уходит в глубину тысячелетий. В.И. Даль в 40-х годах прошлого века называл ее так же, как услышал от самих башкир. «Одна из знаменитейших пещер в Башкирии — это Бельская, или Шуллюган-таши. Ее смотрели и описывали Рычков и Лепехин», — писал он в известной публикации «Башкирская русалка». К сожалению, следующие поколения русских исследователей края стали вытеснять историческое название Шульган-Таш и вместо него начали культивировать придуманное ими же наименование Каповая. Особенно преуспели в этом А.В. Рюмин, вслед за ним О.Н.Бадер и др. Механизм этот понять нетрудно: научная и научно-популярная литература, да и большинство средств массовой информации издаются в стране на русском языке. В этих условиях при желании не представляет труда заглушить название, функционирующее в языке коренного народа. Это неверно. А ведь пещера была описана, как свидетельствует В.И. Даль, еще во второй половине XVIII века.

33

Считаем, что необходимо бережное отношение к культурному наследию и в примере с названием всемирно известной пещеры, пронесенным народом сквозь века и тысячелетия.

Искажение и последующее переосмысление произошло и в случае с названием горы Шакетау (Шѕкетау), что в окрестностях Стерлитамака. Гора и рабочий поселок совершенно неоправданно стали именоваться Шахтау. Между тем Шакетау как историческое наименование содержит в себе совершенно иную информацию, возможно, связанную с древними сако-массагетскими племенами. Как бы то ни было, переосмысление в форме Шахтау не имеет ничего общего ни с историей, ни с языком и культурой.

Требуется корректировка и в написании названий сел Мраково (Гафурийский и Кугарчинский районы). Образованы эти ойконимы вовсе не от слова «мрак», а от башкирского личного имени МораЈ. Здесь представляется вполне целесообразным русское написание в форме Мураково вместо Мраково.

Ценнейшими с исторической точки зрения являются наименования Агидель, Караидель, Туяляс, Ургаза. Между тем названия этих рек вошли в русский язык отнюдь не с учетом особенностей языка-основы. Первое из них — Агидель (баш. Ањиџел) было освоено картографами путем перевода с башкирского языка в виде кальки и стало записываться как Белая Воложка, а затем как Белая. Гидроним Караидель удержался в языке башкир и татар, но на картах закрепилось другое наименование - Уфа. Впрочем, по имени реки Караидель названы село и район в среднем течении реки. Исторические наименования Агидель и Караидель, занимающие очень прочную позицию в башкирском языке, заслуживают того, чтобы быть восстановленными и на географической карте.

Изменились до неузнаваемости древнейшие гидронимы Туяляс и Ургаза. Туяляс с легкой луки картографов получил форму Худолаз, что в свою очередь дало повод для всякого рода ненаучных толкований. Гидроним Туяляс (Тґйѕлѕј) как памятник истории языка ценен не только тем, что река с этим именем воспета в башкирской народной песне, но представляет интерес и как название этнонимического происхождения, свидетельствующее о генетических связях древних башкир с племенами телесов, тёёлёсов.

Река Ургаза (баш.Урњаџа) в Башкирском Зауралье зафиксирована на географических картах также с большим искажением — в форме Уртазымка. Написание названий с древним корнем газы (њаџы, гѕџе) в значении «река» в Аургазинском районе требует также приведения в единообразие. Это наименования двух речек: Ауыргазы и Турсагазы, а также деревни Турсагазы.

Необходимы уточнения и в написании таких известных наименований, как озеро Асылыкуль (вместо искаженных Асликуль и Аслыкуль; баш. АсылыкЅл), деревни Атинган и Каварды в Хайбуллинском и Гафурийском районах (вместо Антинган и Коварды, баш. Атингѕн и Њауарџы). Село Куянтау в Баймакском районе (баш. Њуянтау) ошибочно обозначается в форме Куянтаево, что, как говорится, не входит ни в какие рамки.

В Абзелиловском и Гафурийском районах необходимо восстановить исторические наименования озёр Маузды (вместо Банного) и Аккуль (вместо калькированного Белое).

Представляется целесообразным унифицировать транскрипцию названий и с такой широко распространенной основой, как шишма. На этот вопрос в свое время обращал внимание и профессор Дж.Г.Киекбаев. В нашей республике этот компонент включают названия 17 селений, одного рабочего поселка и района. Пишутся они двояко — с «а» и с «ы» в конце. «Написание этого слова через «а» в конце, — писал Киекбаев, - больше соответствует башкирскому и татарскому звучанию (баш. шишмѕ, тат. чишмѕ -«родник, ключ»)». Впрочем, в условиях Башкортостана должна быть признана вполне обоснованной транскрипция на русский язык в форме Шишма (вместо Чишмы и Чишма).

Названия на карте — полноправные памятники истории и культуры, связующая нить от прошлого к настоящему и будущему. Возвращение и восстановление исторических наименований, упорядочение транскрипции иноязычных топонимов на русский язык требуют дальнейших скрупулезных исследований и принятия приемлемых решений.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подводя итоги проведенного исследования, представляется целесообразным подчеркнуть комплексный характер работы, который, опираясь на анализ географических наименований региона как единой системы, с привлечением материалов по всем основным разновидностям (гидронимии, оронимии, ойконимии и, по мере необходимости, микротопонимии), позволил автору утановить ряд наиболее характерных закономерностей формирования, развития и функционирования топонимии Башкортостана в тесной связи с важнейшими этапами этнической истории башкир и территории их расселения. Представляет не только научный, но и практический интерес и разработка актуальных вопросов орфографии собственных географических имен в башкирском языке. Основные выводы автора сводятся к следующему:

1. Начало формирования топонимической системы Южного Урала и Предуралья связано с древнейшими периодами расселения в регионе как ираноязычных, финно-угорских, так и ранних тюркоязычных предков башкир. При этом наиболее крупным, ведущим напластованием в топонимии региона являются башкирские географические наименования, возраст которых, как становится все более очевидным из работ последних лет, насчитывает более двух тысячелетий и первые упоминания о которых восходят ко временам отца истории Геродота (V в. до н. э.). Это так называемый скифский период в истории народов

34

евразийских степей, охватывающий VII-II вв. до н. э., примени-тельно же к отдаленному прошлому племен Южного Урала — это сако-дахо-массагетский период (эпоха раннего железа). Исследуемый нами материал подтверждает мысль о том, что в скифо-сарматском мире, наряду с ираноязычными, определенное место занимали тюркские племена. Этот вывод в полной мере справедлив по отношению к предкам башкир, жившим на Южном Урале, т.е. в целом на территории их современного расселения, еще в эпоху Геродота. Их потомки сохранили богатое топонимическое наследие и донесли его до наших дней.

2.     В топонимической стратиграфии Южноуральского региона, в соответствии с основными этапами
исторического развития Башкортостана, выделяются следующие пласты географических наименований:

топонимы сако-дахо-массагетского времени (VII-II вв.до н.э.;

топонимы гуннской (II в. до н.э. -V в. н.э. ) и древнетюркской эпохи     (VI-VIII вв. н. э.);

собственно башкирские топонимы IX—первой половины XVI в.;

топонимия Башкортостана XVI-XIX и начала XX в.

В работе отмечается, что середина XVI-XIX вв. — качественно новый этап в развитии топонимии Южноуральского региона, и это связано с присоединением Башкортостана и началом переселения на башкирские земли пришлого населения — русских, татар, мишарей, украинцев, марийцев, удмуртов, мордвы и представителей других народов России. Тем самым в топонимии Башкортостана произошло становление новых этнолингвистических прослоек. При этом важнейшей базой для образования иноязычных топонимов региона, наряду с апеллятивной лексикой языков указанных народов, служило многовековое топонимическое наследие башкирского языка.

3.                 В башкирской топонимии в ареальном плане четко выделяются два основных аспекта — понятия
исторического и современного Башкортостана. Это связано с изменениями внешних контуров башкирских
земель, происходивших в прошлом. При этом характерно, что территория исторического Башкортостана,
например,   применительно   к   X   —   XVI   векам,   значительно   превосходила   территорию,   занимаемую
современным Башкортостаном. Этим и объясняется феномен башкирских по своему происхождению пластов
топонимии Южного и частью, Среднего Урала, Предуралья и Поволжья, ареал распространения которых
выходит далеко за пределы территории Республики Башкортостан.

4.        При ареальном исследовании башкирских топонимов и определении этапов развития исторической
географии Башкортостана автором в качестве опорных (индикаторных) названий использованы: собственно
башкирская этнонимия; апеллятивная лексика, составляющая специфику лексики в основном башкирского
языка; специфические черты и особенности башкирских говоров и диалектов, получившие отражение в
топонимии (диалектизмы фонетические, лексические, морфологические).

Привлекая богатый и характерный для башкирского языка и этнонимии материал, нами с большой убедительностью раскрыты наиболее характерные контуры расселения башкир применительно к истории Башкортостана. В работе выделено шесть этапов исторической географии страны башкир: 1) древнейший период (с VII-V вв. до н.э доVIII в.н.э.); 2) период с IX по начало XIII в., т.е. до монгольского нашествия; 3) период с середины XIII до середины XVI в.; 4) период с середины XVI до середины XVII в.; 5) период со второй половины XVII до начала XX в.; 6) время с 1917 до 30-х годов XX в. Следует пояснить, что время после присоединения Башкортостана к России, происшедшего в середине XVI в., характеризуется соответствующим выделенным выше этапам изменений исторической географии Башкортостана промышлен­ным и колониальным освоением региона и интенсивным сокращением башкирских земель. По этой же причине происходил и процесс поэтапного сжатия территории компактного расселения башкир вплоть до начала, а с учетом утери для материнского этноса мензелинских и бугульминских башкир, до начала 20-х годов ХХ в. Вполне вероятно, что последующие исследователи могут внести свои коррективы в приведенную нами характеристику исторической географии Башкортостана, но, тем не менее, в целом общая картина и основные ее параметры останутся, видимо, неизменными.

5.                 В   работе   на   основании   выявления   и   анализа   целого   ряда   специфически   башкирских
географических названий проведены топонимические параллели между основной территорией расселения
башкир — Башкортостаном и отдаленными регионами (Венгрией, Средней Азией, Алтаем, Восточной
Сибирью). Эти параллели свидетельствуют об этнических связях древних башкир с народами названных
регионов, а также (что особенно важно) — о пребывании в прошлом ряда башкирских родов и племен в
отдаленных от Южного Урала территориях.

6.                 В башкирском языкознании вопросы орфографии собственных имен до сих пор не стали темой
специальных исследований. Между тем нормирование правописания географических названий, разработка
точной научной транскрипции иноязычных наименований чрезвычайно актуальны. Автор в силу обширности
проблемы вынужден был ограничить свою задачу двумя наиболее важными аспектами орфографии имен
собственных применительно к топонимии: правописание собственно башкирских географических названий,
транскрипция иноязычных географических названий.  Соответственно  выработан целый ряд правил  и
принципов правописания, отражающих практические запросы функционирования современного башкирского
литературного языка. Отдельный параграф посвящен вопросу об упорядочении написания географических
названий на русском языке и о восстановлении исторических наименований на карте Башкортостана.

35

7. В работе с помощью стратиграфического и ареального анализа представлены в целом основные, характерные особенности топонимии Башкортостана как во временном, так и в пространственном отношении. Сочетание хронологической и ареальной характеристики такого обширного региона, как Южный Урал и Предуралье, а также анализ топонимических параллелей с другими (отдаленными) территориями позволяет по-новому взглянуть на многие вопросы древней и средневековой истории башкир и сделать вывод о том, что башкирский этнос уходит своими корнями к древнейшим цивилизациям Южного Урала и вбирает в себя древний иранский, финно-угорский и тюркский компоненты, которые и представлены мощным, многослойным напластованием в топонимии региона.

Принятые в работе сокращения:

баш. - башкирский;                                         назв. - название;

г., гг. — гора, горы;                                       нас.пункт — населенный пункт;

гор. - город;                                                     обл. - область;

дер. - деревня;                                                  прав. пр. - правый приток

диал. — диалект, диалектный;                      пгт — поселок городского типа;

знач. - значение;                                              р. -река;

лев.пр. — левый приток;                                 р-н — район;

ложб. -ложбина;                                              с. - село.

СПИСОК РАБОТ ПО ТЕМЕ

«Историко-стратиграфическое и ареальное исследование башкирской топонимии Южного Урала и

Предуралья» Книги

1.            Словарь топонимов Башкирской АССР (БашЈорт АССР-ыныҐ топонимдар ќЅџлеге). — Уфа:
Баш.кн.изд-во, 1980. — 200 с. (Автор словаря от буквы «н» до буквы «ч», объем 5 п.л. Соавторы:
А.А.Камалов, М.Ф.Хисматов, З.Г.Ураксин). Под ред. Т.М.Гарипова, А.А.Камалова (отв.ред.),
З.Г.Ураксина.

2.     ЕрџеҐ хѕтер китабы (Книга памяти земли). — Ћфґ: БашЈортостан китап нѕшриѕте, 1984. — 168 с.

3.            По следам географических названий: Топонимия бассейна реки Дёмы. — Уфа: Баш.кн.изд-во, 1986. —
184 с.

4.     Исемдѕрџѕ - ил тарихы: ТикшеренеЅџѕр, мѕЈѕлѕлѕр (Свидетельствуют имена: Исследования, статьи).
- Ћфґ: Китап, 1993. - 256 с.

Рецензии на книги соискателя

1.                 Байымов Б. Исемдѕрџѕ — илдеҐ тарихы // Совет БашЈортостаны, 1984,15 декабрь.

2.        УраЈсин З.Ђ. Тере хѕтер // Ањиџел. Ћфґ, 1985, № 8. - С. 122-123.

3.                 Ураксин З.Г. Память земли // Советская Башкирия, 1987, 3 января.

4.        Галяутдинов И.Г. Путешествие в страну топонимии // Вечерняя Уфа, 1987, 5 января.

5.                 Медведева С.Ю. [Реферат на книгу] Шакуров Р.З. По следам географических названий:
Топонимия бассейна реки Дёмы. — Уфа: Баш.кн.изд-во, 1986 // Реферативный журнал: Языкознание.
1987, №1.

6.                 НафиЈов Ш. Ђилми нигеџле, киҐ фекерле // Йѕшлек, 1994,16 июня.

7.                 Моталов М.Ђ. Ил тарихын ќаЈлай исемдѕр // БашЈортостан уЈытыусыќы. Ћфґ, 1994, № 11. - С. 69-
70.

8.                 Salihov A. Baskurdistan tarihi: Toponimika acisindan // Turk duneasi. Tarih dergisi (Ekim 1995) Sayi:
106.-С.28-29.

Статьи в журналах и тематических сборниках, тезисы докладов и сообщений

1.                 Структура башкирских топонимов // Некоторые вопросы лексики и грамматики тюрксих языков. —
М., 1973.-С.57-70.

2.        Ономастическое наследие в башкирских шежере // Ономастика Поволжья — 3. — Уфа, 1973. —
С.422-428.

3.                 События и имена героев Крестьянской войны 1773-1775 гг. на Южном Урале // Участие народов в
Крестьянской войне 1773-1775 гг. Тезисы докладов на Всесоюзной научной конференции 3-5 июня
1974 года. - Уфа, 1974. - С.71-74.

4.        Башкирские топонимы от личных имен / По материалам географических названий бассейна реки
Дёмы // Башкирский языковедческий сборник. Уфа, 1975. — С.109-115.

5.                 Отводная книга по Уфе» 1591, 1592-1626 гг. как топонимический источник // Вторая Южно-
Уральская конференция по археографии и источниковедению истории литературы и языка: Тезисы
докладов и сообщений. - Уфа, 1975. - С.96-98.

6.                 Этнотопонимы бассейна реки Дёмы // Башкирский языковедческий сборник. -Уфа, 1975. — С. 116-
123

7.                 КЅндерѕкѕй буйы — кЅк Ѕлѕн: Топонимист яџмалары // Ањиџел. — Ћфґ, 1975, №10. — С. 104-109.

36

8.                 Ялан-катайские башкиры и их топонимия // Происхождение аборигенов Сибири и их языков:
Материалы Всесоюзной конференции 3-5 июня 1976 года. - Томск, 1976. - С.143-147.

9.                 Башкирские топонимы бассейна реки Большой Иргиз.(В соавторстве с У.Ф. Надергуловым.) //
Ономастика Поволжья - 4. - Саранск, 1976. - С.209-212.

10.            Отводная книга по Уфе» как источник по топонимии Башкирии // Археография и лингвистическая
текстология Южного Урала. - Уфа, 1977. - С.84-88.

11.            АсылыкЅлгѕ сѕйѕхѕт // Ђѕзиз ерем. - Ћфґ: БашЈортостан китап нѕшриѕте, 1980. - С.38-42.

12.            Рифмованные имена у башкир // Ономастика Востока. - М.: Наука, 1980. - С.43-48.

13.            ТелдеҐ тѕрѕндѕге тамырџары // Ањиџел. - Ћфґ, 1980, №5. - С.107-112.

14.            Башкирская диалектная лексика в топонимии Южного Урала и Предуралья // IX конференция по
диалектологии тюркских языков: Тезисы докладов и сообщений. — Уфа, 1982. — С.51-53.

15.            Нагайбак: антропоним-топоним-этноним//Башкирская этнонимия. — Уфа, 1987.— С. 119-126.

16.            Выявление   и   восстановление   иноязычных   исторических   названий   //   Всесоюзная   научно-
практическая конференция «Исторические названия — памятники культуры»   17-20  апреля   1989
года:Тезисы докладов и сообщений.М.,1989.-С.95.

17.            Бында Јит_њалар тоташа: Урал мґњжизѕлѕре // БашЈортостан Јыџы. Ћфґ, 1990, № 3. - С. 16-17.

18.            Ж.Ђ. Кейекбаев хеџмѕттѕрендѕ ономастика мѕсьѕлѕлѕре // Профессор Дж.Г.Киекбаев и проблемы
алтаистики:Тезисы докладов и сообщений научной конференции. — Уфа, 1991. — С. 42-45.

19.            Тарихи атамалар - тел ќѕм мѕџѕниѕт ЈомартЈылары // БашЈортостан, 1996,29 март.

20.     Башкортостан (в соавторстве с У.Ф. Рахматуллиным) // Башкортостан: Краткая энциклопедия.—
Уфа,1996.-С.163-164.

21.     Ономастика // Башкортостан: Краткая энциклопедия. - Уфа, 1996. - С.448

22.     Ареальная характеристика башкирской топонимии Южного и Среднего Урала // Геоэкология в
Урало-Каспийском регионе: Тезисы докладов и сообщений международной научно-практической
конференции. Ч. 1/

-Уфа, 1996.-С. 130-134.

 

23.     Времен связующая нить // БашЈортостан уЈытыусыќы. — Уфа, 1997, № 1. — С.55-56.

24.     Сердце Урала (В соавторстве с Ш.Р. Шакуровой) // Памятники Отечества. - М., 1997, № 2 (38). -
С.82-84.

25.     Курганские башкиры (История, язык и топонимия) // Ватандаш. - Уфа, 1998, № 1. - С.124-128.

26.     Башкортостан и башкиры на картах Евразии // Ватандаш. - Уфа, 1998,№ 2. - С. 174-178.

27.     Столичный город и язык коренного народа // Ватандаш. - Уфа, 1998,№ 4. - С.87-90.

28.     К вопросу об упорядочении написания географических названий и о восстановлении исторических
наименований    на   карте    Башкортостана   //   Проблемы    совершенствования    административно-
территориального устройства Республики Башкортостан. - Уфа, 1998. - С.98-102.

1—топонимы от этнонима башЈорт (башкир), башгорд, иштяк, истяк;

2—топонимы от названий башкирских родов и племен таз, тазлар, айле, бадрак, байлар, бурзян, буляр, дуван, дуваней, ельдяк, еней, ирякте, йылан, калмаш, камбар, канлы, катай, кувакан, кудей, кыргыз, кыпсак, мин, суран, табын, тамьян, танып, тангаур, тиляу, тук, тюрюш, усерган, юмран, юрматы, юрми и др.;

3—топонимы от специфически башкирских компонентов ыЈ(ик), њаџы, гѕџе (газы), Јаџы (казы), њаџаЈ' (њазак),сал, ман, бесмѕн / песмѕн (письмян), айыр, уй, уяџ (уяз), Јурњы (кургы), мѕлѕкѕс / бѕлѕкѕс (мелекес) и др.;

4—топонимы от специфически башкирского термина Јаран (каран);

5—топонимы со специфически башкирскими формантами -ды, де; -џы, -џе; -ты, -те.

38

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ УРАЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. А.М. ГОРЬКОГО

На правах рукописи

АРХИПОВА ЮЛИЯ ВЛАДИМИРОВНА

Художественное сознание Н.В. Гоголя и эстетика барокко

Специальность 10.01.01 - русская литература

Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель - доктор филологических наук Зырянов Олег Васильевич

ЕКАТЕРИНБУРГ - 2004

Введение                                                                                                        С. 3

Глава 1. Особенности гоголевской эсхатологии

в свете мировоззренческих основ барокко                                                С. 35

1.1. Природа апокалиптического сознания и христианская

эсхатология                                                                                                 С. 35

2.1. Эсхатологическая система Гоголя                                                      С. 39
3.1. Принцип теоцентризма в художественной антропологии Гоголя     С. 50

4.1. Гоголь и юродство                                                                               С. 66

5.1. Итоги                                                                                                    С. 82
Глава 2. Эстетика Гоголя в контексте художественной

парадигмы барокко                                                                                  С. 84

1.2. Барочные узоры «Арабесок»                                                                 С. 84
2.2. Две редакции повести «Портрет»: проблема связи

искусства и религии                                                                                 С. 101

3.2. Эстетика «Выбранных мест из переписки с друзьями»                  С. 118

4.2.      Итоги                                                                                                  С. 132
Глава 3. «Ревизор» как барочная комедия                                                С. 135

1.2.      Гоголь о театре                                                                                  С. 135
2.3. Эстетическая многоплановость «Ревизора»                                     С. 141
3.3. Жанровое своеобразие «Ревизора»                                                    С. 147
4.3. Принцип отражения в «Ревизоре»                                                   С. 156
5.3. Поэтика немой сцены                                                                        С. 170
6.3 Итоги                                                                                                   С. 182
Заключение                                                                                              С. 185
Список литературы                                                                                С. 192

Введение

«Самая родная, нам близкая, очаровывающая душу и все же далекая, все еще не ясная для нас, песня - песня Гоголя», - писал Андрей Белый в на­чале прошлого столетия¹. С тех пор песня Гоголя не стала для нас менее род­ной, но нельзя сказать, чтобы она стала и более понятной. Что-то все время остается в тени, ускользает от пытливого взора исследователей и заставляет все новые и новые поколения филологов обращаться к творческому насле­дию писателя. Невозможность однозначного методологического определения гоголевского творчества предельно точно сформулировал все тот же Андрей Белый: «Гоголь гений, к которому вовсе не подойдешь со школьным опреде­лением; я имею склонность к символизму; следственно, мне легче видеть черты символизма Гоголя; романтик увидит в нем романтика, реалист - реа­листа»². Рассмотрение художественного сознания писателя сквозь призму эс­тетической системы барокко - это лишь одна из многочисленных попыток постижения «далекой и непонятной» песни Гоголя. Впрочем, эта попытка имеет под собой достаточно веские основания и питает одно из наиболее перспективных направлений в современном гоголеведении.

Обозначив синтетический характер гоголевского феномена, Андрей Белый вместе с тем отмечал барочный характер стиля писателя: «Вместо до­рической фразы Пушкина и готической фразы Карамзина - асимметрическое барокко, обставленное колоннадой повторов, взывающих к фазировке и со­единенных дугами вводных предложений с влепленными над ними воскли­цаниями, подобно лепному орнаменту»³. Позднее В.В. Кожинов предложил рассмотреть искусство зрелого Гоголя «как выражение стихии барокко», ко­торая пришла на смену «ренессансному реализму Пушкина»⁴. Абрам Терц в книге «В тени Гоголя» предпринял попытку представить Гоголя как бароч­ного художника. Чуть позже эту попытку повторил В. Турбин в монографии

¹  Белый Андрей. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 361.

²  Там же. С. 365.

³  Белый Андрей. Мастерство Гоголя. М., Л., 1934. С. 8.

⁴  Кожинов В.В. Размышления о русской литературе XVIII -XIX веков. М., 1991. С. 469.

«Пушкин. Гоголь. Лермонтов. Об изучении литературных жанров». На оче­видную близость гоголевской художественной системы общеевропейскому стилю барокко указывалось Е.А. Смирновой¹. Н.Е. Крутиковой в качестве одного из возможных подходов допускалось рассмотрение гоголевского ху­дожественного наследия в свете барочных традиций².

Наибольший интерес читателей и исследователей к поставленной про­блеме привлек украинский филолог Ю. Барабаш, который в своих работах очень убедительно доказал возможность рассмотрения гоголевского творче­ства с точки зрения украинской барочной традиции³. Историко-генетический подход к проблеме гоголевского барокко предпринят и в монографии С.А. Гончарова «Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контексте», где автор рассматривает художественную и просветительскую деятельность пи­сателя в ее отношении к духовно-религиозному учительному наследию и к творчеству украинского философа Г. Сковороды. Также следует отметить небольшие, но оттого не менее значимые статьи С. Шведовой «Барокко и по­этика художественного пространства "Вечеров на хуторе близ Диканьки" Н.В. Гоголя» и А.Т. Парфенова «Гоголь и барокко: "Игроки"».

Проблеме гоголевского барокко посвящено несколько современных диссертационных исследований. В 2000 году в ученом совете Томского госу­дарственного университета Н.В. Хомуком была защищена кандидатская дис­сертация на тему «Художественная проза Н.В. Гоголя в аспекте поэтики ба­рокко». Автор работы поставил перед собой задачу не ограничиваться в сво­ем исследовании стилистическими и тематическими перекличками, а опи­раться на философско-гносеологические особенности художественного мо­делирования, свойственного барокко. В 2004 году в ученом совете Омского государственного педагогического университета прошла защита кандидат­ской диссертации Е.П. Барановской «"Homo scribens": антропологические

 

См.: Барабаш Ю.Я. Сад и вертоград. Гоголевское барокко: на подступах к проблеме // Вопр. лит. 1993. № 1. С. 135 — 156; Барабаш Ю.Я. Почва и судьба. Гоголь и украинская литература: у истоков. М., 1995.

аспекты письма в творчестве Н.В. Гоголя (от "Шинели" к "Размышлениям о Божественной Литургии")». Один из разделов диссертации посвящен про­блеме «Гоголь и барокко», которая анализируется в контексте романтических парадигм письма. Автор диссертационного исследования исходит из концеп­ции усвоения барочных традиций общеевропейским романтизмом в целом и немецким романтизмом в частности и высказывает предположение о нали­чии в творчестве Гоголя барочных черт, опосредованных влиянием Гофмана и Новалиса.

Кроме того, другие исследователи обращали внимание на специфиче­ские барочные черты гоголевского стиля, но не оперировали самим понятием «барокко». К примеру, М. Вайскопф пишет, что «гоголевский мир раскрыва­ется как контрастное сочетание статических и динамических элементов во всей их смысловой напряженности»¹. Ю. Манн отмечает, что «гоголевское творчество - это ряд острейших парадоксов, иначе говоря, совмещений тра­диционно несовместимого и взаимоисключающего»².

Сама возможность постановки проблемы «Гоголь и барокко» обуслов­лена спецификой развития русской литературы. Барокко начинает склады­ваться в России в начале XVII века в рамках зарождающейся городской книжной культуры, которая формируется под воздействием мощнейшего польско-украинского влияния, неизбежного в эпоху смуты. Барочная культу­ра приходит на смену русскому средневековью и потому несет на себе значи­тельные признаки Ренессанса. Она одновременно осваивает средневековые традиции (например, риторические особенности стиля книжников XVI века) и отталкивается от них. Отсюда гуманистический и просветительский пафос славянского барокко в целом и русского барокко в частности. Вторично ба­рокко приходит в Россию в виде отголосков в связи с петровскими преобра­зованиями, когда русская культура начинает активно осваивать европейское художественное наследие. Как известно, с этого времени Россия пошла по

¹  Вайскопф М. Сюжет Гоголя. М., 1993. С. 13.

²  Манн Ю. Поэтика Гоголя. М., 1988. С. 378.

пути ускоренного освоения далеко ушедшей вперед культуры Запада. В ре­зультате русская культурная парадигма оказалась одновременно синхронна и асинхронна западной культуре. Поверхностные, подражательные слои ее синхронны европейским, глубочайшие же развиваются по своей внутренней логике.

Рассуждая о сложившейся на тот момент культурной ситуации в Рос­сии, В.В. Кожинов приходит к следующему выводу: «Развивающая сущность русской литературы этой эпохи была принципиально несовместимой с ка­ким-либо из современных литературных направлений Запада»¹. Выходя из средневекового состояния, русская культура в целом и литература в частно­сти посредством западного культурного наследия осваивали принципы новой культуры и новой литературы. Поэтому заимствования носили локальный, поверхностный характер. В русской литературе данного периода не было собственно Ренессанса, барокко, классицизма, Просвещения, романтизма в том виде, в каком они явились в западноевропейской литературе. Уместнее говорить о синкретизме представленных в данную эпоху художественных явлений. Так, творчество М.В. Ломоносова и Г.Р. Державина, вобравшее в себя значительные черты барокко и классицизма (а применительно к творче­скому наследию Г.Р. Державина можно говорить и об отдельных чертах пре-романтизма), одновременно может рассматриваться как явление русского ре­нессанса, взявшего на себя и некоторые просветительские задачи.

В силу подобного «ускоренного» развития русской литературы поня­тие синкретизма остается ведущим и для литературы начала и первой поло­вины XIX века. Оно способно, к примеру, объяснить сложное и многообраз­ное явление Пушкина. «Синкретический характер пушкинской поэтической системы обусловлен эпохой пересекающихся литературных направлений», -замечает М.Я. Поляков². И потому в поэтическом наследии Пушкина можно усмотреть черты барокко, классицизма, романтизма, реализма в их сложном

 

² Поляков М.Я. Цена пророчества и бунта: О поэзии XIX века. Проблемы поэтики и истории. М., 1975. С.

переплетении и взаимодействии. Хотя наличие барочных черт в его творче­стве исследователи объясняют по-разному. Так, например, «барочность» тра­гедии «Борис Годунов» Д.С. Лихачев склонен объяснять спецификой собы­тий русской истории конца XVI - начала XVII века, их «потенциальной ли­тературностью»¹. Сама «эпоха смуты» была, по мнению ученого, насквозь пронизана чертами барокко. Имело место «барокко действительности», воз­никшее до литературного барокко и отразившееся во всех произведениях, в основу которых легли исторические события «смутного времени». Таким об­разом, Д.С. Лихачеву удается объяснить факт типологического сходства ме­жду, например, испанской исторической драмой XVII века и «Борисом Году­новым». Но «барокко действительности» уже не может быть предметом соб­ственно филологического исследования: для него нужны по большей части эстетико-психологический и исторический подходы.

Для России 30-х и тем более 40-х годов, на которые приходится рас­цвет гоголевского творчества, историческое барокко было уже не актуально. Но отдельные отголоски барочной традиции сохраняются в литературной культуре данного периода и наиболее яркое выражение находят именно в творчестве Н.В. Гоголя. К тому же не следует забывать, что Гоголь - родом из Малороссии, то есть, по тогдашним меркам, из глубокой провинции, и именно этот его «провинциализм» определил совершенно особое место писа­теля в русской литературе. В.Н. Турбин пишет по этому поводу: «Гоголь приходит в русскую прозу свободным от многолетнего служения поэзии, ориентированной на утонченность, отточенность стиля и на его художест­венную корректность. <...> Он - от земли. Он - с У-краины. С о-краины»². Именно оттуда, скорее всего, и вынес Гоголь архаичные барочные представ­ления, причудливо преломив их в своем апокалиптическом сознании и пре­творив в уникальную художественную реальность. «Гоголь немало почерп­нул из богатых источников украинского фольклора и национальной литера-

¹   См.: Лихачев Д.С. Теоретические аспекты историко-литературной монографии // Вопр. лит. 1976. № 4. С.
287-293.

²   Турбин В. Пушкин. Гоголь. Лермонтов. Об изучении литературных жанров. М., 1978. С. 80.

туры, - справедливо утверждает исследователь Н.Е. Крутикова. - Следует отметить связь многих мотивов и образов гоголевских повестей из украин­ского быта с образами и мотивами старинных интермедий и комических сце­нок украинского народного кукольного театра, так называемого "вертепа"»¹. Многочисленные биографические подтверждения гоголевского увлечения украинской народной литературой и в особенности театром мы находим в книгах В.В. Вересаева «Гоголь в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников» и В.В. Гиппиус «Гоголь: Воспоминания. Письма. Дневники». Особо обращает на себя внимание активность, с которой будущий писатель принимал участие в разного рода театральных постанов­ках сначала в домашнем театре Трощинского, а затем в Нежинской гимна­зии². Уместно предположить, что для Гоголя это был самый благотворный период для усвоения украинской культуры, которая во многом являла бароч­ные черты.

Для Ю. Барабаша бесспорным является тот факт, что национальные корни гоголевского барокко обусловлены непрерывностью развития украин­ской литературной традиции. Поэтому для него автор «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и «Миргорода» - это, прежде всего, украинский писатель. Исследователь делит условно творчество Гоголя на ранний и поздний перио­ды и соотносит их с «высокой» и «низовой» формами барокко³. «Низовое» барокко близко раннему творчеству писателя - периода «Вечеров на хуторе близ Диканьки» - и берет оно свое начало в школьной киевской литературе XVII - XVIII веков, с которой Гоголь был хорошо знаком. Смешные драма­тические действа - интермедии, интерлюдии, бурлескные вирши (пароди­рующие библейские сюжеты и церковные песнопения), апокрифические по­вести авантюрного характера - все эти явления «низового» барокко были еще очень популярны на Украине в начале XIX века. «"Низовая" барочная сти-

¹  Крутикова Н. Е. Гоголь и украинская литература // Венок Н.В. Гоголю. Гоголь и время. Харьков, 1984. С.
115-116.

²  См.: Вересаев В.В. Гоголь в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников. М,
1990. С. 31 - 64. Гиппиус В.В. Гоголь: Воспоминания. Письма. Дневники. М., 1999. С. 21.

³  См.: Барабаш Ю. Сад и вертоград... С. 143 - 147.

хия, пусть постепенно затухающая, все же перехлестывала через рубеж сто­летий, вторгаясь в повседневную жизнь, влияя на представления и вкусы лю­дей, отзываясь в творчестве украинских писателей той переходной поры»¹. Поздний Гоголь периода «Выбранных мест из переписки с друзьями» тяготе­ет к «высокому» барокко с его назидательностью и риторизмом, вертикалью духовных смыслов, идущих от житийной литературы, философских и рели­гиозно-нравственных трактатов и проповедей.

Таким образом, согласно утверждениям Ю. Барабаша, Гоголь оказыва­ется органично включен в украинскую литературную традицию и обращен к стилю, который соответствует его мироощущению и эстетическим воззрени­ям. А.Т. Парфенов также убежден, что явление барочной традиции в творче­стве Гоголя обусловлено, с одной стороны, связью писателя с украинской культурой, и с другой стороны, определено религиозным характером его ис-кусства . Но не следует забывать, что художник был хорошо знаком с рус­ской придворной литературой XVII века, которая являла собой образцы "вы­сокого" барокко. Ведущим стилевым приемом этой литературы было «плете­ние словес», заимствованное у древнерусских книжников. Эмоциональная насыщенность, риторизм и чрезмерное украшательство позволили органично включить его в эстетическую парадигму барокко. В знаменитых лирических отступлениях в составе своих прозаических произведений Гоголь очень часто пользовался этим приемом, что свидетельствует о его хорошем знании рус­ской литературы предшествующего периода.

И наконец, учитывая долгое пребывание писателя за границей, логично предположить, что Гоголь был знаком с барокко в его «первичном», евро­пейском варианте. Ярчайшие образцы барочного и средневекового готиче­ского стилей существовали, как известно, в Италии. В двух последних случа­ях приходится уже говорить о вполне осознанном обращении художника к стилю барокко и о творческом переосмыслении основных художественных

¹ Барабаш Ю. Почва и судьба... С. 126.

² См.: Парфенов А.Т. Гоголь и барокко: «Игроки» // Мировое древо. 1996. Вып. 4. С. 143.

приемов этой крупнейшей эстетической системы, обладавшей огромной си­лой воздействия на читателя, слушателя, зрителя. Барокко большей частью монологично и утверждает автора в роли учителя и наставника, позиция чи­тателя является нормативно заданной, «обрядовой». Особенно это характер­но для славянской историко-культурной традиции, где барокко пришло на смену средневековью. Эволюция эстетического сознания эпохи привела к осознанию фигуры писателя как особого типа культурного деятеля. Отсюда и ярко выраженный просветительский характер отечественного барокко.

Гоголь значительно разнообразил формы диалога с читателем, но со­хранил за собой позицию учителя. Она была необходима ему, чтобы осуще­ствить мечту своей жизни. Об этом очень точно сказал В.Ш. Кривонос: «Средством единения с читателем оказывается для Гоголя проповедническое слово, обличающее и наставляющее каждого отдельного человека, побуж­дающее его внутренне измениться и самоусовершенствоваться»¹.

Следующая причина, по которой у Гоголя были основания обратиться к стилю барокко, это способность данной системы восстанавливать гармо­нию миропорядка. Правда, это уже гармония в новом качестве, «причудли­вая» по терминологии А. Морозова². Гоголь же использовал всяческую воз­можность восстановить утраченное равновесие и, прежде всего, восстановить его силами искусства. Поэтому барочная антиномия противоречия в гармо­нии и многообразия в единстве, имеющая огромное архитектоническое зна­чение в структуре барочных текстов, была для Гоголя более чем актуальна. «Казалось бы, самое простое и логичное вывести из раздробленности "мер­кантильного" века мысль о фрагментарности художественного изображения в современном искусстве, - замечает Ю. Манн. -<...> Однако Гоголь делает другой вывод»³. Он решает преодолеть фрагментарность в искусстве, а потом эту обретенную художественную целостность силой искусства воплотить в жизнь. «Целостное для Гоголя настоятельно необходимо и важно. Это вопрос

Кривонос В.Ш. Проблема читателя в творчестве Гоголя. Воронеж, 1981. С. 18.

²  См.: Морозов А.А. Проблемы европейского барокко // Вопр. лит. 1968. № 12. С. 113 - 123.

³  Манн Ю. Комедия Гоголя «Ревизор». М., 1966. С. 13.

 

10

не только художественный ... но и жизненный. Вне целого Гоголь не мыслит себе познания современности. Но вне целого Гоголь не мыслит себе и пра­вильного развития человечества»¹.

Научно-теоретическая значимость проблемы «Гоголь и барокко» для современного гоголеведения определила и актуальность представленного диссертационного исследования, которое исходит из необходимости расши­рения культурно-исторических границ в интерпретации гоголевского творче­ства, с одной стороны, и осмысления его синтетической природы, с другой стороны.

Основным предметом рассмотрения является конвергенция художест­венного сознания Гоголя и эстетической системы барокко, которая просле­живается в художественном мире писателя как основном продукте этого соз­нания. Взятая за основу категория художественного сознания понимается как идеальная система, порождающая, направляющая и регулирующая художе­ственную деятельность. В качестве рабочего используется следующее, сфор­мулированное Л.А. Заксом, определение: художественное сознание - это «социокультурно обусловленный идеальный субстрат (основание) и меха­низм (способ) художественно-образного освоения мира, система идеальных структур, порождающих, программирующих и регулирующих художествен-ную (творческую и воспринимательскую) деятельность и ее продукты» .

Цель работы состоит в осмыслении сознания и художественного мыш­ления Гоголя в рамках культурно-типологических схождений с мировоззрен­ческими и эстетическими основами барокко. Историко-генетический подход к проблеме гоголевского барокко, безусловно, нами учитывается, но не явля­ется ведущим в силу его уже достаточной разработанности.

Указанная цель конкретизируется постановкой следующих задач:

1. Учитывая, что в основе художественного преобразования действи­тельности всегда лежит представление автора о том, «какой этот мир был,

¹  Там же. С. 30.

²  ЗаксЛ.А. Художественное сознание. Екатеринбург, 1990. С. 7.

11

есть или должен быть»¹, первейшей задачей является обнаружение связей го­голевской антропологии и эсхатологических представлений писателя с миро­воззренческими основами барокко.

2.       Всякий художественный мир является результатом творческого «пе­
реигрывания» действительности. Происходит это «в связи с теми "стилеобра-
зующими" тенденциями, которые характеризуют творчество того или иного
автора, того или иного литературного направления или "стиля" эпохи» . Это
определяет еще одну важнейшую задачу исследования: прояснение характера
соотношения эстетических взглядов Гоголя и художественных принципов
барокко. Поскольку взгляды писателя на искусство в течение жизни претер­
пели значительные изменения, что было связано с необходимостью обосно­
вания религиозных основ художественного творчества, то важным этапом
работы становится рассмотрение эволюции гоголевских эстетических пред­
ставлений, имплицитно выраженных в двух редакциях повести «Портрет».

3.       Обратившись непосредственно к сфере гоголевской поэтики и ана­
лизируя текст комедии «Ревизор» редакции 1842 года, мы ставим перед со­
бой задачу объяснить, с какой целью использует Гоголь тот или иной бароч­
ный прием и в чем особенность гоголевского употребления этого приема.

Основные положения, выносимые на защиту:

1.             Архаичность гоголевского сознания, обнаруживающего близость
традициям средневековья, глубокая религиозность писателя, выдвигающая
на первый план систему эсхатологических представлений, дают возможность
сопоставления личности и творчества Гоголя с традициями юродства в их
социокультурном значении.

2.             Особая организация пространства, предполагающая обязательное
наличие смысловой вертикали, заимствованной из средневековой духовно-
религиозной традиции и соотносящей верх - низ, небо - землю, божествен­
ное - земное, а также концепция обратимости времени, позволяющая создать

¹ Лихачев Д.С. Внутренний мир художественного произведения // Вопросы литературы. 1968. № 8. С. 78.

12

картины темпоральной многоплановости бытия, соотносят художественное сознание Гоголя с эстетикой барокко и являются важнейшими средствами выражения эсхатологических представлений художника.

3.        Теоцентрический характер гоголевской антропологии, направленной
на восстановление божественного начала в человеке, допускает рассмотрение
его в контексте барочных духовно-религиозных представлений, противоре­
чиво соединивших идеалы средневековья с ренессансной концепцией чело­
века. Эволюция гоголевских взглядов на искусство, сводимая к обоснованию
его религиозного содержания, может быть истолкована в рамках барочного
теоцентризма.

4.        Барочная эмблематика, синтез разных видов искусства, прием оп­
тических стекол как частное проявление принципа отражения, архитектур-
ностъ, музыкальность и лиризм как важнейшие формообразующие принци­
пы, контрастность, эффектность, эмоциональность в единстве со средне­
вековой риторикой, метафора «мир как текст», а также приверженность пи­
сателя внетекстовым элементам (вторичным текстам, задающим определен­
ный порядок прочтения и интерпретации первичного текста) - таковы основ­
ные положения гоголевской эстетики, сближающиеся с эстетической систе­
мой барокко, призванной оказывать с воспитательной целью максимальное
воздействие на читателя и зрителя.

5.        Эстетическая многоплановость комедии «Ревизор», обусловленная
совмещением бытового и бытийного планов, реального и иллюзорного дей­
ствия, комического и трагического пафосов, особый очищающий и возрож­
дающий характер смеха, реализация принципа отражения на всех уровнях
художественной структуры комедии, а также поэтика немой сцены, вобрав­
шей в себя традиции средневекового психологизма, эмблематичности бароч­
ного театра (с характерной для него эстетикой безмолвия) и современной Го­
голю живописи являются вескими основаниями для рассмотрения данного
произведения в контексте барочной поэтики.

13

Для решения поставленных задач и обоснования основных положений работы нами привлекается обширный художественный, литературно-критический, эстетико-философский и публицистический материал, пред­ставляющий все многообразие гоголевского наследия, что и составляет объ­ект нашего диссертационного исследования. Поскольку мы не видели необ­ходимости вовлечения в область исследования всех произведений писателя, то подбор материала для анализа можно назвать скорее демонстрационным, т.е. способствующим максимально полному разрешению обозначенной про­блемы.

Новизна диссертационного исследования заключается в том, что в нем впервые предпринимается попытка осмысления творческого наследия Гоголя в единстве его художественных, религиозно-философских, художественно-эстетических и публицистических составляющих, рассмотренных в аспекте их типологических схождений с барочной художественной традицией. По­добное рассмотрение предполагает совмещение двух важнейших направле­ний современного гоголеведения - условно говоря, поэтологического и ду­ховно-религиозного, что позволяет выявить специфику реализации религи­озно-нравственных представлений автора в художественном строе его произ­ведений.

Концептуально-методологическую базу исследования составляют работы М.М. Бахтина, А.В. Михайлова, И.А. Чернова, Д.С. Лихачева, А.А. Морозова, И.П. Смирнова, С.Г. Бочарова, Ю.В. Манна и др. Ведущими ме­тодами анализа являются сравнительно-исторический, культурно-типологический, способствующие особо внимательному рассмотрению и наиболее адекватной оценке схождений двух культурных феноменов, како­выми являются художественное сознание Гоголя и эстетика барокко. Также в диссертационном сочинении использованы элементы герменевтического ме­тода, связанного с различными аспектами интерпретации художественного текста, и метода системного анализа, предполагающего рассмотрение твор­ческого наследия Гоголя в единстве его составляющих.

14

Рассмотрение гоголевского художественного сознания сквозь призму барокко - это вопрос выбора контекста, исследовательской точки зрения. В данном случае речь не идет о конкретных барочных текстах, которые срав­ниваются с произведениями писателя. Барокко рассматривается как метаи-сторическое понятие, как абстрактно-типологическая модель стиля, которая становится универсальной схемой и языком описания гоголевского творчест­ва. Подобная модель не статична и требует постоянного обновления и пере­смотра. Барокко определяется каждый раз заново - при каждой новой попыт­ке приложить его к какому-либо художественному феномену. В случае с Го­голем неизбежна ситуация, когда его творчество определяется через барокко, но и барокко заново пересматривается и оценивается сквозь призму художе­ственного сознания писателя.

*   *   *

Конец XVI - первая треть XVIII вв. - особый этап в литературном и культурном развитии Европы и славянских стран. В этот период, наряду с развитием традиций средневековья и Возрождения, зарождается, достигает расцвета и постепенно угасает комплекс историко-культурных и философ-ско-эстетических категорий, впоследствии получивших название барокко. Данный термин в силу сложности обозначаемого им явления употреблялся первоначально то как определение стиля, то как определение направления, то для обозначения целой художественной эпохи. По поводу происхождения самого термина «барокко» в современной науке нет единого мнения. Одни считают, что он происходит от испанского слова «Ьагаесо», обозначающего жемчужину неправильной формы. Другие сходятся на том, что термин «ба­рокко» происходит от итальянского слова «Ьагоссо», обозначающего особую форму схоластического силлогизма. Б.Р. Виппер приводит еще два предпола­гаемых источника возникновения термина: применение термина «Ьагоссо» наблюдается в XVI в. в итальянской бурлескной и сатирической литературе в

15

смысле грубого, неуклюжего, фальшивого; в жаргонном языке французских художественных мастерских использовалась форма «baroquen> в смысле «смягчать, растворять контур»¹.

Примечательно, что термин «барокко» не употреблялся в период быто­вания самого явления. Только в XVIII в. он входит в обиход и приобретает характер эстетической оценки, первоначально отрицательной, критической. Название стилю барокко дают его эстетические оппоненты - классицисты. Как сторонники «большого вкуса», они были очень критично настроены к предшествующему искусству, считали его варварским, средневековым, вы­чурным, грубым, дисгармоничным. И вместе с тем, классицисты оказали ис­кусству барокко неоценимую услугу: они впервые взглянули на явление как на нечто целостное. В XVII в. оно было представлено в таком многообразии форм выражения, что не осознавалось современниками как единое целое. На­стоящий перелом в отношении к искусству барокко происходит в начале XX в. Это было связано с нарастанием трагических и катастрофических мотивов в искусстве, протестом против прежних норм и канонов, поворотом к субъек­тивизму и поисками новой живописности. Именно в это время окончательно осознаются единство и целостность барокко, его причудливая, но жесткая логика, благодаря которой все художественные элементы оказываются тесно переплетены между собой, как в восточном орнаменте.

Таким образом, только дальнейшее развитие литературы и искусства, те формы и результаты, к которым они пришли на позднейших этапах своего развития, позволили увидеть в явлении барокко своеобразие и единство. Ли­тературовед И.А. Чернов считает такое явление естественным в силу специ­фики развития культуры, которое каждый раз предполагает «ретроспектив­ную проекцию художественного опыта»². На каждом этапе своего развития культура возвращается назад с целью осмысления предшествующих художе­ственных достижений посредством новейших методов и приемов. Это про-

¹   См.: Виппер Б.Р. Искусство XVII в. и проблема стиля барокко // Ренессанс. Барокко. Классицизм. Пробле­
ма стилей в западноевропейском искусстве XV - XVII вв. М., 1966. С. 245.

²   Чернов И.А. Из лекций по теоретическому литературоведению. Барокко. Тарту, 1976. С. 36.

16

исходит в рамках сложившейся на тот момент научной парадигмы, от кото­рой непосредственно зависит характер осмысления. Подобная закономер­ность позволила исследователю высказать следующее предположение: «...если бы развитие литературы в XVIII - XIX столетиях пошло бы другим путем, то барокко как явление ... литературы и культуры могло бы и не быть обнаружено...»^!.

А.В. Михайлов отмечает, что процесс осмысления барокко как куль­турно-исторического явления двунаправлен. Когда в XVIII веке «странность» и «причудливость» барочного стиля противопоставлялись простоте и ясности классического искусства и отождествлялись со средневековой культурой (определения «барочный» и «готический» в то время осознавались как сино­нимы), имело место определение феномена барокко из прошлого. Но тенден­ция обозначать все «странное», отклоняющееся от нормы как «барочное» со­хранилась и, более того, стала важнейшей составляющей движения научной мысли. И всякий раз, как возникает необходимость осмысления и описания нового художественного явления в категориях барочной эстетики, барокко определяется уже из будущего².

Ярчайшим примером подобного осмысления является упомянутый пе­риод начала XX века, когда сопоставление барочной культуры с новым ис­кусством велось в двух направлениях: с одной стороны, исследовалась сово­купность культурно-исторических явлений XVII в., в соотношении с кото­рыми самоопределялось современное искусство; с другой стороны, новое ис­кусство уподобляло барокко себе, приписывало ему свои признаки, тем са­мым модернизируя его. Отождествление барокко и декаданса в этот период становится привычным. Таким образом, понимание барокко как художест­венной системы - это результат более поздней исследовательской рефлексии. Современная искусствовед М. Надьярных в статье «Изобретение традиции,

¹  Там же. С. 37.

²  Михайлов А.В. Поэтика барокко: завершение риторической эпохи // Михайлов А.В. Языки культуры. Рито­
рика и история искусств. Ключевые слова культуры. Самоосмысление гуманитарной науки. М., 1997. С. 112
-113.

17

или метаморфозы барокко и классицизма» утверждает, что всякие попытки описать феномен барокко невольно сводятся не к воссозданию и закрепле­нию традиции, а к изобретению оной. «Особый драматизм этого диалога с прошлым состоит в том, что болезненная потребность в воссоздании истин­ной, объективной картины иной культуры неизменно сталкивается с ее "ос­воением", переводом на тот единственно доступный нашему столетию язык, в котором спасительная ("чужая", иная) устойчивость теряется, размывается отсутствием собственной целостности»¹.

Результатом «изобретения» барочной традиции стало существование в современном искусствоведении как минимум двух разных барокко: истори­ческого и типологического. В первом случае речь идет о реальной историче­ской эпохе - эпохе барокко, во втором случае - о типологическом сходстве отдельных художественных явлений в разных культурах, о так называемой барочности. Ярчайшим примером исследования типологического барокко является работа И.П. Смирнова «Художественный смысл и эволюция поэти­ческих систем», где предметом исследования автора являются типологиче­ские связи искусства XVII века и художественной практики футуризма. Ос­новной точкой схождения двух художественных феноменов является, по мнению филолога, «неразличение естественных фактов и семиотических ве-личин», т.е. смешение вещей и знаков . Вслед за монографией И.П. Смирнова в качестве примера историко-типологического исследования интересующего нас явления следует назвать статью Н. Гашевой «Стилевые очертания поэзии серебряного века и поэзия барокко», где феномен барокко рассматривается комплексно: «не только как исторически сложившееся большое направление в искусстве Европы конца XVI - XVIII вв., но прежде всего как некая стиле­вая и вместе с тем духовно-содержательная константа (или структура), черты

¹   Надъярных Н. Изобретение традиции, или метаморфозы барокко и классицизма // Вопросы литературы.
1999. №4. С. 109.

²   Смирнов И.П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем. М., 1977. С. 120.

18

которой проявляются в другой культуре, в другую эпоху в результате сло­жившихся для этого "благоприятных условий"»¹.

Имея дело с метаморфозами барокко, мы невольно сталкиваемся с расширением границ понятия до невероятных размеров. Д.С. Лихачев в связи с этим обозначил проблему изучения барокко следующим образом: «Чтобы определять все темы и мотивы, необходимо ясно представлять себе весь круг памятников барокко, а чтобы знать весь круг памятников барокко, надо знать те признаки, по которым этот круг памятников мог бы быть выделен»². Та­ким образом, создается замкнутый круг, разорвать который на первый взгляд не представляется возможным. Это приводит к тому, что многие исследова­тели вообще отказываются признавать явление барокко как таковое, ибо процесс обнаружения его черт в том или ином тексте, либо в творчестве пи­сателя в целом во многом зависит от субъективной позиции исследователя. Как удачно заметил И.А. Чернов по этому поводу, барокко можно «найти» в изучаемом явлении, а можно и «не найти» - все зависит от установки изу­чающего³.

Важнейшим свойством барокко, затрудняющим его идентификацию как в период XVII и первой половины XVIII вв., так и в другие эпохи, идео­логически и эстетически близкие барочной культуре, является раздвижение границ художественной реальности за счет реальности внеэстетической. Поиск новых художественных средств уводили барочных художников далеко за пределы собственно эстетики, следствием чего явилась размытость границ между искусством и реальной жизнью. В связи с этим, самое широкое пони­мание феномена барокко выводит его за рамки искусства. Такое понимание предлагает, например, В. Турбин. Для него барокко - это особое мироощу­щение, которое отражается во всех возможных жизненных формах: «Барокко - это явление культуры и нравственности в первую очередь»⁴, основанное на

 

¹ Гашева Н. Стилевые очертания поэзии серебряного века и поэзия барокко // XX век. Литература. Стиль. Стилевые закономерности русской литературы XX века (1900 - 1950). Вып. 3. Екатеринбург, 1998. С. 40. ¹ Лихачев Д.С. Барокко в русской литературе XVII в. С. 452 - 453. ³ Чернов И.А. Из лекций по теоретическому литературоведению. С. 9.

Турбин В. Пушкин. Гоголь. Лермонтов... С. 24. Курсив автора.

19

особо остром восприятии несовершенства окружающего мира. Это вместе с тем, и «метод преобразования материи и формы, метод упорядочивания че­рез беспорядок»¹. Таким образом, исследователь отказывается видеть в ба­рокко пройденный когда-то этап эволюции искусства и считает нецелесооб­разным сопоставление барокко с каким-либо литературным направлением или художественным стилем. Для него барокко - это этико-эстетический фе­номен, возникший в XVII веке и существующий до сих пор в самых разных его проявлениях. Но подобным же образом может быть определено любое другое художественное явление, возникшее в конкретную историческую эпоху и существующее до сих пор в самых разных его проявлениях, что сви­детельствует не столько об универсальности предложенного подхода, сколь­ко о его методологической недостаточности.

Более узкое понимание данного культурного явления предлагает А.А. Морозов. Анализируя барокко исключительно в историческом аспекте, ис­следователь признает его «комплексом стилей, объединяемых эпохой, имеющих общие черты и расходящихся во многих частностях и тенденци­ях»². Наличие в барокко различных направлений, перекрещивающихся и бо­рющихся между собой, А.А. Морозов считает явлением совершенно естест­венным и даже оправданным самой исторической действительностью. На этом основании ученый признает барокко стилем эпохи, то есть сложной и многообразной художественной системой, которая охватывает «длительный путь развития литературы и искусства, с различными хронологическими рамками для разных стран и неминуемо предполагает многообразие, неодно­родность и разнозначность охватываемых явлений»³.

С А.А. Морозовым принципиально не согласен Д.С. Лихачев, который настаивает: «Барокко нельзя отождествлять со всеми явлениями XVII в. и полностью подчинять ему все индивидуальности крупных художников сво-

¹  Там же. С. 23.

²  Морозов А. А. «Маньеризм» и «барокко» как термины литературоведения // Рус. лит. 1966. № 3. С. 32.

³  Морозов А.А. Проблемы европейского барокко // Вопр. лит. 1968. № 12. С. 123.

 

20

его времени»¹. Ученый отказывается видеть в барокко «стиль эпохи» на том основании, что «стиль эпохи, единый для всех искусств и для всего своего времени, существует только на определенных стадиях развития эстетическо­го сознания, когда нет еще отдельных направлений в искусстве и нет инди-видуальных стилей художников» . Стиль эпохи предполагает унификацию художественных средств выражения и слабовыраженное личностное начало. Барокко же является лишь одним из великих стилей наряду с готикой, Ренес­сансом, классицизмом. Но ни один из них полностью не определял культур­ное лицо эпохи.

Нам наиболее близко понимание феномена барокко, предложенное И.А. Черновым, который анализирует данное культурное явление в единстве его исторических и типологических черт. И.А. Чернов охотно пользуется применительно к барокко понятием стиля, имея в виду некую универсальную схему, совокупность художественных средств и принципов построения про­изведения. Историческое барокко исследователь определяет как «тип литера­турной культуры», вобравший в себя самые разные художественные явления, существовавшие в данную эпоху. К типологическому барокко филолог под­ходит с точки зрения научной прагматики и определяет его как «универсаль­ную категорию историко-типологических описаний»³.

Важнейшим, на наш взгляд, методологическим достижением исследо­вателя является признание в качестве основного свойства барочной культуры ее диверсифицированности, т.е. способности аккумулировать свойства и признаки других стилей и художественных направлений. Без этого невоз­можно исследование синкретического по своей природе русского барокко. Именно барокко с его диверсифицированностью, художественной много­гранностью обусловило дальнейшее развитие русской, и шире европейской, культуры как феномена сосуществования, противостояния и противоборства субкультур. Историческое барокко, по мнению И.А. Чернова, было заверше-

Лихачев Д. С. Барокко в русской литературе XVII в. С.459.

²  Там же. С. 431.

³  Чернов И.А. Из лекций по теоретическому литературоведению. С. 24, 131.

 

21

нием определенного большого периода зрелой европейской культуры. В Рос­сии оно выступило завершением средневековых традиций и стало качествен­но новым явлением в российской культурной жизни: «...Именно в искусстве и литературе барокко впервые в истории русской литературы обозначается переход от "эстетики тождества" к "эстетике противопоставления". И в этом ее глубокое историко-литературное значение»¹.

Историческое барокко явило собой новое мироощущение и новый тип личности. Это была эпоха перестройки общественной модели поведения и складывания нового отношения к искусству, когда обнаружились отказ от безграничного оптимизма Возрождения, от веры в могущество разума и по­гружение в стихию смутных трагических переживаний, в мир таинственного и иррационального. Д.С. Лихачев отмечал: «Барокко родилось как реакция на Ренессанс и знаменовало собой частичное возвращение к средневековью»². Оно возобновило средневековые представления о суете всего сущего, о при­зрачности и иллюзорности реального мира, в полной мере актуализировало идею Страшного суда. Но, возрождая традиции средневековья, барокко про­должало и традиции Ренессанса.

На смену гармонической целостности и единству в представлениях ба­рочного человека приходит всеобщая множественность. Личность эпохи барокко «не представляет чего-то постоянного, равного самой себе, она тоже подвержена закону изменчивости»³. Душа человека является вновь мятущей­ся между земным и небесным, духовным и плотским началами. Частичный возврат к средневековым традициям вновь актуализировало родовое, коллек­тивное сознание, которое вступило в конфликт с развитым в эпоху Ренессан­са индивидуализмом. «В этом бесконечном, полном противоречий и непре­рывно изменяющемся мире человек чувствует себя ничтожной песчинкой, и в то же время ему свойственна большая самоуверенность»⁴, - отмечает Б.Р.

'Там же. С. 164.

² Лихачев Д.С. Барокко в русской литературе XVII в. С. 462.

³ Два Н.А. Краткая история искусств. Вып. 2. М., 1979. С. 88.

⁴ Виппер Б.Р. Искусство XVII в. и проблема стиля барокко. С. 254.

 

22

Виппер. Это «раздвоение личности» стало лейтмотивом поэзии барокко и главной антиномией барочного искусства. Подобно средневековому челове­ку, личность эпохи барокко мечется между самоуничижением и гордыней. Но теперь вера в свои силы, привитая ренессансным гуманизмом, становится очевиднее. А чтобы преодолеть сомнения, которые периодически возникают по этому поводу, человек обращается к Богу. Ничто в представлениях бароч­ного человека не существует само по себе, независимо от Божественной во­ли. Во всем, даже в полной абсурда реальности, ему хочется прозревать выс­ший смысл, постигать замысел Творца. «Отказавшись от ренессансного ан­тропоцентризма в пользу теоцентризма, барокко в то же время пытается со­хранить некоторые из духовных принципов Ренессанса, вплоть до элементов присущей ему светскости, конфессиональной раскрепощенности...», - отме­чает Ю.Барабаш¹.

Особо острое ощущение грядущего конца света приводит человека эпохи барокко к активным попыткам новой гармонизации, к исследованию и преобразованию мира и человека, которые в итоге оборачиваются переос­мыслением реальной действительности. «Суть культуры эпохи состоит в пе­реносе акцента с существующего на желаемое...», - замечает исследователь И.Д. Чечот . Приобщиться к тайне мира можно только посредством окру­жающих вещей-знаков, подлинное значение которых открывается лишь «внутреннему взору». Таким образом, этот вторичный по отношению к ре­альному мир, который должен быть прочитан как текст, провозглашается подлинным, а объективная хаотическая реальность, утратившая свои посто­янные признаки, представляется сном, иллюзией. Жизнь и все связанное с нею «есть сон»; ее можно принимать ради практических надобностей и даже ради наслаждения, но всегда надо быть готовым ее отклонить, отодвинуть на задний план сознания ради единственной подлинной истины, открывшейся в религиозном откровении.

Барабаш Ю. Сад и вертоград... С. 151.

² Чечот И.Д. Барокко как культурологическое понятие. Опыт исследования К. Гурмита // Барокко в славян­ских культурах. М., 1982. С. 341.

23

Мир поэтической фантазии художников барокко живет своими особы­ми законами, отличными от законов мышления, поэтому для барокко харак­терно углубление в мистику, что значительно сближает его со средневеко­вым мировоззрением. На этом же основании барокко нередко сравнивается с романтизмом как конкретно-исторической формой мистического сознания¹. Структура барочного изображения универсума, в которой соединены види­мая и невидимая его сферы, эмпирическое и трансцендентное, может быть соотнесена с романтическим двоемирием, в котором переплетается реальное с демоническим и чудесным, являя символ единства мира. Но между бароч­ными и романтическими представлениями о бытии есть существенная разни­ца, на которую указывает А.Т. Парфенов: «Романтическое искусство, проти­вопоставляя действительность идеалу, пошлую реальность фантастике, не воспринимает видимый мир как иллюзию; это свойственно искусству барок­ко...»². Кроме того, природа мистицизма в двух указанных художественных явлениях разная. Основным источником романтического чудесного является фольклор с его языческой по своей природе демонологией. Мистицизм же барокко уходит корнями в христианскую духовную традицию, и это принци­пиально важно для понимания данного культурного феномена.

Дидактический характер барочного искусства был обусловлен особым отношением к знаку. Человек, владевший в совершенстве какой-нибудь из знаковых систем, будь-то маг, астролог, художник, музыкант или писатель, приравнивался в своих возможностях Богу. Посредством знаков он мог при­общиться к тайне мироздания, пересоздавать этот мир в соответствии со своими желаниями и фантазией. А потому подобный человек наделялся осо­быми правами воспитывать и поучать своих современников. Наибольшим дидактизмом отличалась литература, где писательский труд понимался как личный нравственный подвиг. Глубокая убежденность писателей и поэтов барокко в том, что художественная словесность благословенна свыше, осно-

¹ См.: Шамбинаго С. Трилогия романтизма. Н.В. Гоголь. М., 1911.

24

вывалась на отождествлении Слова Божия и слова как первоэлемента литера­туры. Кроме того, в теории барокко прочно утвердилась идея о божествен­ном происхождении прекрасного, заимствованная у Платона и Аристотеля¹.

Основным признаком барокко в искусстве считается всякое отклонение от ясного спокойствия, гармонии, цельности ренессансного стиля в сторону неправильностей, причудливости, сложности, запутанности. Вместо прямых и чистых линий, ясных пластических форм, ярких и веселых красок, про­зрачной гармонии Ренессанса мы наблюдаем в искусстве барокко затейливые извивы, сложную массовость, темные и мрачные тона, смутную и волную­щую светотень, пышную, зачастую громоздкую орнаментацию, резкие кон­трасты и диссонансы. При этом всему изображаемому сообщается бурное, выходящее за пределы изображения движение, целый ряд разнонаправлен­ных движений, комплекс разноречивых жестов, уничтожающих возможность описательной стационарности или двухмерно-плоскостного понимания кар­тины. Вся эстетика барокко предстает как эстетика движения, текучести, из­менчивости. Она подчинена двум ведущим задачам - художественному мо­делированию (всякое барочное произведение должно было репрезентировать мир в его многообразии) и нравственному воспитанию публики.

Важнейшим свойством барочной эстетики, восходящим к идее теоцен-тризма, является обязательное наличие духовной смысловой вертикали. «Ес­ли представить себе здание барочного искусства, последовательность частей которого вполне однозначно определена, то мы можем вообразить себе и то, что над всяким линейным движением здесь начинает брать верх та сила, ко­торая от всегда отдельного уводит вверх, в вертикаль смысла», - отмечает А.В. Михайлов². Эта вертикаль смысла, условно обозначающая вневремен­ное пространство человеческого бытия, подчиненного Богу, противопостав­ляется линейной содержательности как исторически направленному и безот­носительно конечному пространству существования, что, безусловно, сбли-

См.: Панченко A.M. Русская стихотворная культура XVII в. Л., 1973. С. 173. ¹ Михайлов А.В. Поэтика барокко... С. 123.

25

жает барокко с готикой. Отсюда многоплановость большинства барочных произведений, обусловливающая множественность их интерпретаций. В силу обязательной жесткой конструкции всякого произведения барочного искус­ства одним из ведущих принципов в нем, наряду с живописностью и музы­кальностью, становится архитектурностъ.

Антиномичность барочного сознания особенно ярко отразилась в кон­трастности искусства барокко. Она могла реализовываться во взаимодейст­вии принципов единства и многообразия, как организующих композицию художественного произведения литературы, живописи и музыки; в диалекти­ческом сочетании конкретного и абстрактного, частного и общего.

Стремление придать переосмысленному и вновь созданному воображе­нием художника миру черт реальной действительности обусловило необык­новенное внимание барокко к деталям. Возрастает роль фона действия, вы­писанного с учетом законов перспективы, с рельефностью и светотеневыми эффектами, свойственными барочной живописи. Особых успехов в области живописания «реальной» жизни добился барочный театр, сочетая символиче­ский и натуралистический принципы воспроизведения действительности. «Театр, повинуясь важнейшему закону искусства барокко - закону иллюзии, создавал на сцене иллюзию реальной жизни и иллюзию сказки, волшебных овидиевских превращений»¹. Иллюзия могла тут же разрушаться по воле ав­тора пьесы или оставаться иллюзией. Так в барочном театре конкретные реа­лии появлялись на сцене одновременно с аллегорическими фигурами, симво­лами и эмблемами.

Перед барочными писателями и драматургами стояла задача возбудить, взволновать, потрясти читателя и зрителя, вызвать душевное беспокойство, эмоциональный порыв. Для этого им необходимы были совершенно особен­ные художественные средства. Помимо принципа контраста, ставшего вы­ражением антиномичности барочного сознания, огромной популярностью

¹ Софронова Л.А. Некоторые черты художественной природы польского и русского театров XVII — XVIII вв. // Славянское барокко: Историко-литературные проблемы эпохи. М., 1979. С. 174.

26

пользовалась идея синтеза искусств. «Ни в одном столетии не было такого схождения между поэзией, музыкой и изобразительным искусством, как в XVII в.», - утверждает Н.И. Голенищев-Кутузов¹. Внутренняя тенденция ба­рокко к усложнению определила переход от простого декора к смысловым «иероглифам» - эмблемам, символам, аллегориям.

Самым популярным барочным жанром стала эмблема, представлявшая собой единство конкретного и условного изображений, слова и живописи. Структуру эмблемы составляла триада, придававшая ей композиционное единство: изображение, надпись (или девиз) и эпиграмматическая подпись. Изображение предлагало зрителю предмет или группу предметов. Над изо­бражением, а иногда и в его поле помещался девиз или краткое изречение. Подпись представляла собой стихотворный или прозаический комментарий изображения и выбранного для него девиза. Таким образом, смысл эмблемы не заключался в изображении или надписи, но складывался из взаимодейст­вия всех трех компонентов эмблемы. В результате этого взаимодействия за видимым изображением возникал некий «умственный образ». Эмблема была зримой, овеществленной метафорой, то есть обозначала не саму вещь, а то, что за ней стоит. Но, в отличие от символа, эмблема предполагала однознач­ное соответствие с обозначаемым объектом и в силу своей однозначности была более близка к аллегории .

Один из самых эффективных способов потрясти читателя - это исполь­зовать прием неожиданных сближений (кончетто), когда рядом оказывают­ся явления на первый взгляд несопоставимые. Барокко очень любит смеше­ние самых разных культурных образов: мифологических и фольклорных, ан­тичных и современных, западных и восточных. Связь таких явлений основа­на на разветвленной системе ассоциаций и работе воображения, на работе «быстрого разума», о котором говорил Н.И. Голенищев-Кутузов. Прием не­ожиданных сближений стал частным результатом реализации более общего

 

Голенищев-Кутузов Н.И. Литература Испании и Италии эпохи барокко. С. 216. ^! См.: Морозов А.А., Софронова Л.А. Эмблематика: Историко-культурные проблемы эпохи. С. 13 — 34.

 

27

принципа, адаптированного поэтикой барокко, - принципа отражения. Убе­жденность художника барокко во взаимозависимости элементов мира, в тес­ной взаимосвязи всего сущего определяла и специфику изображения. «Мас­тер барокко почти всегда предпочитал косвенный, опосредованный способ подачи материала прямому»¹, - утверждает исследователь Л.А. Софронова. Взаимное отражение элементов художественного произведения приводило к тому, что весь изображаемый художником мир представлялся с наложенной на него сеткой связей - отображений. При этом нередко рядом оказывались совершенно на первый взгляд несхожие явления, сравнивались вещи несрав­нимые. Но более внимательный взгляд обнаруживает, что ничего случайного в творениях эпохи барокко нет: каждое явление, каждый мотив, каждый ге­рой рассматривается барочным автором как пример, подтверждающий одну из вечных истин. И чтобы как можно ярче представить этот пример, нужно, согласно ключевым принципам эстетики барокко, сводить противоположно­сти и сравнивать несравнимое.

Сложность мира, обнаруженная барочным человеком, заставила его по-новому взглянуть на свою речь. В ней появились пышная орнаментация, чрезмерная метафоричность, обусловленные сознательной установкой на усложнение формы. М. Гуковский назвал это явление «любованием чрезвы-чайным обилием материала, познаваемого человеческими чувствами» . Это обилие материала приводило к тому, что план выражения становился больше плана содержания. Это нарушало равновесие между назначением и характе­ром используемых риторических средств. Данная диспропорция поддержи­валась ярким эмоциональным эффектом и представляла собой громоздкую, но внутренне очень цельную барочную конструкцию. Но рождение «темного стиля» произошло не только из-за культа формы, но и из глубокой веры в мо­гущество поэтического слова, которое понималось как знак, с помощью ко­торого можно постичь смысл мироздания и влиять на положение вещей в

¹ Софронова Л.А. Принцип отражения в поэтике барокко // Барокко в славянских культурах. С. 79.

28

нем. Эта вера нередко сталкивалась с противоположной тенденцией - убеж­денностью в ограниченных возможностях слова, которое под бременем рито­рики погребает истинный смысл.

Все исследователи барокко приходят к выводу, что барокко - понятие комплексное. По меткому замечанию Д.С. Лихачева, «ни один из формаль­ных признаков барокко не является его исключительной принадлежностью»¹. Каждый из них мы можем встретить в предшествующих или последующих художественных системах. Поэтому чтобы понять барокко во всей его слож­ности и многообразии, «нельзя исходить только из стилистических, фор­мальных или тематических признаков. Необходимо изучить идейные функ-ции этих признаков в данной исторической обстановке» . Каждый раз, пред­принимая попытки использовать барокко в качестве языка описания, филолог должен помнить, что нет универсальной методологической сетки, которая бы легко накладывалась на творчество писателя и служила бы универсальным инструментом исследования. На протяжении всего процесса исследования она требует непрестанной корректировки. Поэтому с целью объяснения того или иного момента гоголевского творчества мы будем вынуждены обращать­ся вновь и вновь к идеологическим и эстетическим основам барокко.

И наконец, в завершение теоретико-методологического и историко-типологического анализа феномена барокко считаем необходимым разграни­чить такие понятия, как барокко и карнавал, барокко и просветительство, ба­рокко и романтизм.

Новый стиль постепенно осваивал светские элементы и занимал дос­тойное место при дворах укрепляющего свои позиции абсолютизма. Претер­певая процесс фольклоризации, он входил в народную культуру. Народ видел в новом искусстве отражение близкого и понятного ему мироощущения и подхватывал готовые формы. Особенно активное заимствование шло из «вы­сокой» литературы и искусства. Трансформировались и переосмыслялись

¹ Лихачев Д.С. Барокко в русской литературе XVII в. С. 451.

29

сюжеты, мотивы, художественные средства. «Низовое» барокко очень близко народной смеховой культуре и потому активно использовало поэтику абсур­да, выворачивания мира наизнанку. Достигнутый комический эффект нес до­полнительную дидактическую нагрузку: новое искусство не просто развлека­ло - оно воспитывало. Таким образом, «низовое» барокко представлялось «средоточием двух направлений, дидактического и смехового, их живым пе­реплетением»¹. Одно было заимствовано из «высокого», салонного искусст­ва, другое из народной средневековой культуры.

Именно в связи с «низовым» барокко часто возникает сопоставление барокко и карнавала. За основу берется общая для обоих культурных фено­менов двумирность, как ее понимает М.М. Бахтин, и игровое начало². Но при некотором сходстве барокко и карнавал - явления разные. В. Турбин предла­гает следующее их разграничение. Идея карнавала - принципиальное непри­ятие каких-либо границ. Метафора карнавала - «вертикально поставленный вращающийся круг»³. Барокко же никогда не позволит себе ироничное отно­шение к сакральной вертикали («верх - низ», «небо - земля», «Бог - чело­век»). Идея барокко - подчеркивание границ. Выход из очерченных границ барочным человеком осознается как катастрофа. Поэтому нарушение грани­цы в барочной поэтике всегда связано с трагическим началом.

В силу своего неприятия границ карнавал оперирует бесконечным. Ба­рокко дихотомично, с помощью контраста оно подчеркивает наличие границ и потому оперирует либо очень большими, либо очень маленькими величи­нами.

Еще одним существенным отличием барокко от карнавала является особо бережное отношение к человеку. Завет барокко: «относиться к челове­ку надо так, как относятся к уходящему из жизни в последние минуты его,

¹  Софронова Л.А., Липатов А.В. Барокко и проблемы истории славянских литератур и искусств. // Барокко в
славянских культурах. С. 7.

²  См.: Бахтин М.М. Творчество Ф. Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1986. С. 8 —
15.

³  См.: Турбин В. Пушкин. Гоголь. Лермонтов... С. 27.

30

ибо он принес себя в жертву братьям»¹. Общим для барокко и карнавала яв­ляется стремление преодолеть страх смерти, страх физического уничтоже­ния. Но барокко находит успокоение в идее жертвенности, которая карнавалу чужда из-за его неприятия всякой эксцентрики.

Модель вселенной для карнавала - тело человека, «все тело: чрево, де­тородные органы, зад. Барокко, разумеется, может вступить в контакт с кар­навальной культурой, блеснуть образами, за ней закрепленными, но все же, как правило, оно ограничивается сферой лица»². По мнению исследователя, дело здесь не в ложной стыдливости или ханжестве, а в том, что чрево просто не нужно барокко. Областью барочного моделирования и барочной рефлек­сии становится лицо человека, которое согласно духовной смысловой верти­кали соотносится с ликом Божиим.

Дидактический характер искусства барокко нередко приводит к сме­шению и неразличению его отдельных черт с чертами Просветительства. Барокко и просветительство сближаются в своем стремлении воспитывать публику, но пути достижения этой цели у них разные. Если барокко апелли­рует к сфере эмоционального, то Просветительство стремится затрагивать сферу разумного. Если первое предполагает принятие всего на веру, то вто­рое - логическое осмысление реальности и критическое к ней отношение. Если барокко ближе средним векам, то Просветительство культивирует ан­тичные ценности. Внимание Гоголя к эмоциональной стороне восприятия, позволяет соотнести его эстетику скорее с художественной системой барок­ко, чем с просветительской традицией, как это часто делают исследователи.

Наиболее сложной с методологической точки зрения, на наш взгляд, представляется различение черт барокко и романтизма в творчестве Гоголя. Специфика развития русской литературы XVIII - XIX веков, а также упомя­нутый уже «провинцианализм» писателя приводят к тому, что Гоголь оказы­вается непосредственно близок обеим художественным традициям. Задача

¹ Там же. С. 28.

Пушкин. Гоголь. Лермонтов... С. 29.

31

усложняется значительным идеологическим и эстетическим родством барок­ко и романтизма (хотя некоторые исследователи настаивают только на их ти­пологическом сходстве).

Методологически родство барокко и романтизма можно объяснить яв­лением так называемого «культурного маятника» (или «культурного зигза­га»)¹. Искусство как сложное, многоплановое явление в различные периоды истории вынуждено решать различные задачи (от социальной критики до са­морефлексии и анализа языка самого искусства). Причем сама смена задач является одной из существенных черт его эволюции. Попытки научного ос­мысления подобной дихотомии развития приводят к возникновению типоло­гических пар, таких как: романская культура - готика, Ренессанс - барокко, классицизм - романтизм, реализм - символизм.

Одну из первых попыток описания феномена «культурного маятника» на русской почве предпринял В.М. Жирмунский. Исследователь разделил все наиболее значимые в литературе и искусстве стили на две группы: классиче­ские и романтические. В основу подобного разделения легли следующие ос­нования: 1) характер проявления личностного, субъективного начала в стиле; 2) отношение к материалу; 3) отношение к традиции (к предшествующему искусству); 4) понимание границ искусства; 5) отношение к своей деятельно­сти.

Поэт или писатель классического типа имеет перед собой задание объ­ективное: создать прекрасное произведение искусства, законченное и совер­шенное; при этом субъективный момент творчества сведен до минимума. Напротив, художник романтического типа в своем произведении стремится рассказать прежде всего о себе: «Он ликует от радости или кричит и плачет от боли; он проповедует, поучает и обличает, имеет ... желание подчинить слушателя своему чувству жизни.. .»².

¹ Введение понятия «культурного маятника» приписывают Д.С. Лихачеву. Употребление выражения «куль­
турный зигзаг» (или «зигзаг времени») в том же значении наблюдается в статье Г. Померанца «Долгая доро­
га истории. См.: Померанц Г. Долгая дорога истории // Знамя. 1991. № 11. С. 178.

² Жирмунский В.М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977. С. 135.

32

Классический поэт осознает себя мастером своего цеха. Он знает и лю­бит техническую сторону своего дела, он владеет материалом и охотно под­чиняется его законам. Он считает их условиями, необходимыми для дости­жения эстетического совершенства. Поэтому в классическом произведении традиция предстает пред нами не разрушенной, а по-новому углубленной. В противоположность этому для поэта-романтика законы и условия поэтиче­ского материала и формы являются досадными и стеснительными условиями творчества. В своем стремлении к абсолютно выразительной форме, безус­ловно и до конца соответствующей его переживанию, он разрушает уже сло­жившуюся форму ради новой, более индивидуальной и неизбежно вступает в период опытов, исканий, незаконченных набросков и фрагментов.

Для поэта-классика искусство замкнуто в своей автономной области: это особый мир прекрасных форм, самодовлеющий и самоценный. Для по­эта-романтика, напротив, искусство только тогда значительно, когда оно ка­ким-то образом переходит за грани искусства и становится жизнью. Раздви-жение границ художественной реальности в романтическом творчестве было обусловлено особо острым ощущением недостаточности всякого искусства, его невозможности выразить всю глубину переживания. Поэтому кризис творчества чаще всего имеет место в искусстве романтического типа, всегда стремящегося преодолеть самое себя.

Таким образом, согласно типологии В.М. Жирмунского, такие стили, как романский, Ренессанс, классицизм, реализм, являются стилями классиче­ского типа. Соответственно, готика, барокко, романтизм, символизм могут быть осмыслены как стили романтического типа. «Зигзагообразное» развитие искусства, обусловленное изменением исторических условий и, следователь­но, сменой художественных задач приводит к повторяемости одних и тех же черт в стилях одного типа. Так Ренессанс обращается к античности и роман­скому искусству, классицизм - к античности, романскому искусству и Ренес-

33

сансу; вторичный стиль барокко тянется к готике, романтизм - к барокко и готике¹.

Но при всем сходстве барокко и романтизма нет никаких оснований для их отождествления. Романтизм решал иные общественные и художест­венные задачи, нежели барокко, он соответствовал иному типу сознания. Ба­рокко был чужд крайний индивидуализм романтического мироощущения, оно апеллировало к архетипическим уровням сознания. Барокко с его тео-центризмом, пространственно-мифологическими вертикалями иначе смотре­ло на проблему несоответствия мечты и реальности, оно не знало понятия историзма в том значении, как оно понималось в романтической философии и эстетике. Барокко еще не было знакомо с понятиями психологизма, а пото­му не могло представить ярких и психологически достоверных характеров. Романтизм по большей части отказался от барочного теоцентризма в пользу антропоцентризма, а идее семиотического толкования реальности и художе­ственному моделированию противопоставил различные типы общественной практики.

Безусловно, в творчестве Гоголя, заимствовавшего у русской культуры одно из ее основных свойств - синтетизм, внимательный читатель обнаружит черты как барокко, так и романтизма. Но основной посылкой нашего иссле­дования является не выяснение соотношения черт каждого стиля, а обосно­вание идеологической и эстетической близости писателя культуре барокко.

Глава 1. Особенности гоголевской эсхатологии в свете мировоз­зренческих основ барокко

1.1. Природа апокалиптического сознания и христианская эсхатология

Под апокалиптическим сознанием понимается такой тип духовно-психической организации человека, который основан на ожидании конца

¹ См.: Лихачев Д.С. Барокко в русской литературе XVII в. С. 443.

34

света и гибели человечества, посланной ему в наказание за грехи. Особенно характерен подобный тип сознания для иудаизма и христианства, в рамках которых возникло и получило дальнейшее развитие эсхатологическое учение о конечных судьбах мира и человека. Эсхатология иудаизма основана на ос­мыслении истории как процесса, направляемого единой Божественной волей: «...руководимая Богом история должна преодолеть себя самоё в приходе "грядущего мира"»¹.

Христианство, развивая эту мысль, исходит из того, что эсхатологиче­ское время уже началось в связи с выступлением на историческую арену Мессии - Иисуса Христа. «При этом в первом его пришествии история ока­зывается снятой лишь "незримо" и продолжает длиться под знаком конца; второе пришествие (в качестве судьи живых и мертвых) должно выявить эту незримую реальность»². Период между первым и вторым пришествием Мес­сии осмысляется в христианском вероучении двояко: как время, наиболее благоприятное для «преобразования натурального исторического бытия в благодатное бытие Церкви»³, и как период апостасии, богоотступничества, когда дьявол предпринимает попытки прорваться в мир и занять в нем место Бога. Подобная двойственность толкования обусловлена противоречивостью самой ситуации, сложившейся после распятия Христа. Согласно основным положениям христианского догматического богословия Иисус явился в мир в образе человека, чтобы способствовать реализации Божественного замысла, не осуществленного первым человеком - Адамом. Его основной задачей бы­ло помочь человечеству достичь единения с Богом и способствовать обоже-нию тварного мира¹. Гибель Сына Божия открыла перед человечеством двойную перспективу: или ценой серьезных духовных усилий попытаться достичь единения с Богом, насколько это возможно в реальной жизни, или, поддавшись страстям, отдаться во власть дьявола. С подчинением человека

¹  Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 808.

²  Там же.

³  Зенъковский В.В. Идея православной культуры // Православи

в судьбе России со стороны деятелей русской культуры и Церкви. СПб., 2001. С. 264.

35

собственным страстям и связан процесс апостасии, который является следст­вием злоупотребления личности внешней свободой, что в результате обора­чивается потерей этой свободы. Второму пришествию Сына Божия на землю будет предшествовать явление Антихриста, когда все верные Христу потер­пят гонения, а богоотступники переживут кратковременный период торжест­ва. Но всем воздастся по заслугам во время Страшного суда, за которым по­следует возрождение мира под знаменем христианства.

Основным источником апокалиптических идей и апокалиптической образности является книга откровений Иоанна Богослова, известная также как Апокалипсис. Основная цель откровений - «утешить верующих среди гонений и рассеять заботливые опасения их насчет будущности Христианст­ва, на которое со всех сторон ополчаются и иудеи, и язычники, и лжеучите­ли»². Утешение состоит в том, что, согласно замыслу Божиему, конец мира влечет за собой его обновление. Глубокая вера в Божественную целесообраз­ность должного произойти страшного события, а также вера в доброту и справедливость Спасителя становится явным признаком теоцентризма апо­калиптического сознания и всей христианской эсхатологии: «Ни смерть, ни господство сатаны никогда не были чисто негативными. Они уже были зна­ками и средствами Божественной любви»³.

Важнейшим составляющим апокалиптического сознания является «Страх Божий», понимаемый как добродетель, как «такое благоговение к беспредельной святости Божией и такое опасение оскорбить Господа нару­шением Его святой воли, что невольно развивает в Христианине особенную бдительность, смирение и непрестанную молитву»⁴. Нередко «Страх Божий» для каждого нового провозвестника Апокалипсиса становится средством ма­нипуляции, «средством запугивания и навязывания своей собственной стра-

¹  См.: Лососий В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. М.,
1991. С. 102.

²  Библейская энциклопедия. М., 1990. С 53.

³  Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви... С. 283.

⁴ Библейская энциклопедия. С. 678.

36

тегии», по словам современного культуролога Б. Гройса¹. Носитель апока­липтического сознания, познавший откровение, становится авторитарен по отношению к остальным. Роль кающегося грешника он периодически чере­дует с ролью учителя, духовного наставника. «Страх Божий» приобретает в его толковании вид страха-ужаса, вызванного переживанием неизбежности смерти и последующих за ней мучений. Но он вскоре преобразуется в страх-благоговение, когда в качестве рецепта спасения предлагается ряд последо­вательных и обязательных для выполнения действий. Чаще всего в качестве модели для новой утопии берется прошлое, которому придаются идеалисти­ческие черты.

Нарастание апокалиптического содержания в христианской культуре по мере ее развития привело, по мнению другого современного мыслителя Н.Н. Моисеева, к «фантастической деформации» изначальных принципов христианства: «...главная, наиболее гуманная идея христианства - идея "спа­сения павших", провозглашенная Новым Заветом, - уступила идее избранно-сти, но в еще более жесткой форме, чем это было в Ветхом Завете» . Отсюда и стремительное развитие учительной традиции в раннехристианской жи­тийной литературе, подхваченной затем русским православием.

Христианская апокалиптика об руку с дидактизмом нередко определя­ли пафос европейского искусства. Так, эсхатологические представления о конце света наряду с другими средневековыми представлениями вновь были актуализированы в эпоху барокко. Мир реальной действительности осмыс­лялся в рамках длящейся под знаком конца истории, которой вскоре пред­стоит преодолеть самое себя. В связи с этим время в представлениях бароч­ного человека неизбежно теряло признак необратимости, события связыва­лись во времени так, как если бы они были организованы в пространстве. Об этом своеобразном восприятии времени в эпоху барокко И.П. Смирнов ото­звался следующим образом: «В произведениях, изображающих Страшный

¹ Гройс Б. Да, апокалипсис, да, сейчас // Вопр. философии. 1993. № 3. С. 30.

ш. 1993. № 8. С. 5.

37

суд, на хроногенетической оси отмечена крайняя точка, откуда начинается возвратное движение. Человек проделывает замкнутый путь во времени; оно направлено от настоящего к будущему и вспять - к настоящему. Действие спроецировано сразу на две плоскости: будущее переживается в настоящем и наоборот»¹.

Подобные представления об обратимости времени и человеческой ис­тории, очень сходные с концепцией циклического времени в мифе, находят отражение в таких барочных текстах, как «Человек» Симеона Полоцкого и «Вирши на Апокалипсис» Паисия Величковского. Ощущение темпоральной многоплановости настоящего приводило к изображению жизни и истории в виде циклических повторов, что также особым образом влияло на организа­цию художественных произведений. Это, до известной степени, мифологиче­ское осмысление и истолкование хронологической многоплановости бытия составляло предмет истории и искусства одновременно, что приводило к размыванию границ между наукой и художественным творчеством как двумя различными отраслями человеческой деятельности.

Дуализм апокалиптического сознания, предполагающий переживание в равной степени идеи гибели и идеи возрождения, еще более явно, чем во все предыдущие исторические периоды, проявился в эпоху барокко, когда сред­невековый теоцентризм сосуществовал с ренессансным гуманизмом и антро­пологизмом. Непрестанное ожидание грядущей катастрофы и последующего за ней преображения, извечное колебание между страхом-ужасом и страхом-благоговением, ролью грешника и ролью проповедника, стремлением спасать и желанием спастись самому, между смирением и гордыней, самоуничиже­нием и авторитарностью, а также идеи аскетизма и жертвенности, глубочай­шая вера в откровение как в единственно возможный тип познания, делают носителей подобной психической деятельности едва ли не одержимыми.

2.1. Эсхатологическая система Гоголя

¹ Смирнов И.П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем. М., 1977. С. 121.

38

На апокалиптичность гоголевского сознания, рождавшего уникальные представления о мире, обращал особое внимание К.Д. Мочульский1. Об от­ражении этих представлений в художественном творчестве писал Ю.В. Манн: «Гоголевская действительность несет на себе эсхатологический от­блеск. Вестником грядущей катастрофы является Антихрист...»2. Протоие­рей Г. Флоровский предпочитал говорить об «апокалиптическом слухе у Го-голя»3, который даруется немногим. Среди современников писателя, пожа­луй, только романтик Лермонтов еще был наделен даром подобного предвидения. В сознании Гоголя эта способность приобрела отчетливую апокалиптическую окраску, порождая «апокалиптическую нетерпеливость, жажду прямого действия»4. М. Дунаев так отозвался об этом свойстве гого­левского сознания, определившем основы писательского мировидения: ему «дан был особый дар: столь обостренное видение и ощущение мирового зла, какое редко кому дается в мире. Это и дар - и испытание души, призыв свы­ше к внутреннему ратоборству с открывшимся человеку ужасом обостренно­го видения и ведения»5. Что в конечном итоге стало главной причиной зага­дочности и трагичности судьбы писателя.

Не случайно, считая Гоголя прежде всего и по преимуществу христи­анским подвижником, К. Мочульский ставил своей целью исследовать рели­гиозный подвиг писателя. В. Зеньковский также настаивал на том, что пони­мание Гоголя-художника невозможно без понимания Гоголя-мыслителя и Гоголя-человека, и выдвигал тезис о вторичности художественной системы писателя по отношению к его идейным исканиям: «Как ни ярка вся реали­стическая картина, которую рисует Гоголь, но это только внешняя оболочка, за которой встает сложная тема о человеческой душе»1. Поэтому особо акту­альными оказываются выводы современного исследователя И.А. Есаулова,

¹ См.: Мочульский К. Духовный путь Гоголя // Мочульский К. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995. С.
38.

² Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. М., 1996. С. 370.

³ Флоровский Георгий. Пути русского богословия. Париж, 1983. С. 261.

⁴ Там же. С. 266.

⁵ Дунаев М.М. Православие и русская литература. Ч. 2. М., 1996. С. 97.

39

который занят поиском христианского подтекста гоголевской поэтики как наиболее важного и значимого ее компонента2.

Если первоначально категория зла была для Гоголя только этической, то со временем она все более и более окрашивалась в религиозные тона. Ю. Барабаш отмечает, что уже в «Страшной мести» отчетливо слышится безого­ворочное осуждение зла как такового и потенциальная возможность прорыва к христианской этике. Уже в этой ранней повести появляются наброски кар­тин конца мира, Страшного суда и угадывается перспектива, «заложенная ... в обращении Гоголя к мысли о Царствии Небесном, о спасении души как в конечном счете истинной цели нашего земного существования, лишение ко­торой есть для человека высшая мера наказания Божиего»3.

Следует оговорить, что указанная повесть возникла на пересечении двух мощных культурных традиций: романтической и национально-украинской, вобравшей в себя черты средневекового мифологизма и нередко описываемой в парадигме «низового» барокко4. Отсюда своеобразие сюжета, основанного на переплетении реального исторического и мифологического времен. Особенно очевидным это переплетение становится, если, вслед за Ю. Барабашем, читать историю об Иване и Петре в контексте библейской этиче­ской традиции. Желание Ивана отомстить Петру за его вероломство проти­воречит христианской идее всепрощения. Сознание героя оказывается арха­ичным и следует ветхозаветному постулату «Око за око, зуб за зуб». Поэтому Бог наказывает обоих братьев и лишает их Царствия Небесного: Петра - за то, что предал и погубил своего названого брата, Ивана - за то, что не про­стил Петра. Хотя, безусловно, мера наказания для героев различна.

«"Страшна казнь, тобою выдуманная, человече! - сказал Бог. - Пусть будет все так, как ты сказал, но и ты сиди вечно там на коне своем, и не будет

¹  Зеньковский В. Н.В. Гоголь. Париж, 1991. С. 18.

²  См.: Есаулов И.А. Изображение двух типов апостасии в художественной прозе Н.В. Гоголя («Миргород» и
«Мертвые души») // Есаулов И.А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995. С. 61.

³  Барабаш Ю.  Сладкий ужас мщенья, или зло во имя добра? (Месть как религиозно-этическая проблема у
Гоголя и Шевченко) // Вопр. лит. 2001. № 3. С. 43.

⁴  См. комментарии к повести «Страшная месть» в кн.: Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений и писем: В
23 т. Т. 1. М., 2001. С. 795 - 805.

40

тебе Царствия Небесного, покамест ты будешь сидеть там на коне своем!" И то все так сбылось, как было сказано: и доныне стоит на Карпате на коне дивный рыцарь, и видит, как в бездонном провале грызут мертвецы мертве­ца, и чует, как лежащий под землею мертвец растет, гложет в страшных му­ках свои кости и страшно трясет всю землю.. .»1.

Категория вечности толкуется в данном случае в рамках христианской, то есть длящейся «под знаком конца» истории, которая должна завершиться Страшным судом и наступлением Царствия Божия на земле. Вся сцена отра­жает архаичность и мифологизм авторского сознания, которое, метафориче­ски представляя настоящее, одновременно вмещает прошлое и будущее, ко­торые как бы размещаются в пространстве и противопоставляются духовной смысловой вертикали. Она вводится антиномией горной вершины, на кото­рой стоит всадник и которая является посредником между небом и землей, и бездонного провала, по сути адской бездны, где «грызут мертвецы мертве­ца». Ю.М. Лотман, анализируя категорию пространства в гоголевской прозе, отмечал, что бездна в рамках художественного мира Гоголя представляется одной из разновидностей «не-пространства»2. Трудно с этим не согласиться, поскольку совершенно очевидно, что противопоставление вершины бездне по принципу пространства - «не-пространства» основано на ключевой для гоголевского мировидения антиномии духовность - бездуховность. Эта ан­тиномия, с одной стороны, придает всему изображению черты темпоральной многоплановости, с другой - неизменно соотносит его с категорией вечно­сти. Подобная организация времени и пространства в художественном про­изведении была характерна для барочного мировоззрения, которое нередко обращалось к средневековой христианской мифологии.

По мнению того же Ю.М. Лотмана, Гоголь остро чувствовал и умом исследователя и интуицией художника самую сущность архаического

¹  Повесть цитируется по изданию: Гоголь КВ. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. М., 1984. С. 171. Далее ссылки в скоб­
ках с указанием тома и страницы.

²  Лотман Ю.М. Художественное пространство в прозе Гоголя // Ю.М. Лотман. В школе поэтического слова.
Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1988. С. 282.

41

мировоззрения, согласно которому все последующие дела, добрые или злые, оцениваются не сами по себе, а в соотношении с предшествующими. Хоро­шие и славные деяния «лишь оживляют вечно существующую и единственно реальную "первую славу"», а каждое новое злодеяние только усиливает вину первого преступника 1. Таким образом, если следовать логике известного фи­лолога, вина колдуна лежит на всех его предках, точно так же как вина Петро лежит на предателе Иуде и братоубийце Каине. История уходит далеко в глубины прошлого, но все время переживается в настоящем. Объем зла в ми­ре увеличивается с каждым новым преступлением, и его нарастание будет продолжаться до тех пор, пока человечество до конца не пройдет страшный путь богоотступничества, пока не завершится процесс апостасии явлением Антихриста и победой над ним Христа.

Одним из самых пугающих свойств гоголевской художественной ре­альности является способность мертвого начала «прикидываться» живым, то есть присваивать себе некоторые черты живого, оставаясь при этом мертвым, безжизненным. Л.Р. Клягина объясняет это особенностями писательского мировидения: «Гоголь обладал апокалиптическим мышлением. Для него смерть была не абстрактным понятием. Современная действительность уже находилась... во власти смерти»2. Поэтому невозможно представить гого­левской эсхатологии без ключевой оппозиции живое - мертвое. Его творче­ство изобилует примерами подобной трансформации, и данная повесть не исключение. Так, колдун «открыл после смерти очи», что необходимо было, чтобы совершился акт возмездия, воздаяния за грехи. Налицо мо­мент апокалиптического прозрения, без которого невозможно торжество христианской этики в данном конкретном произведении. Но почему растут под землей мертвецы, предки колдуна, и почему испытывают мучительную физическую боль? Гоголевские «живые мертвецы» являются ярчайшим про­явлением демонологии писателя, но и художественным  выражением глубо-

¹  Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров: Человек — текст — семиосфера — история. М., 1999. С. 334 — 335.

²  Клягина Л.Р. Эстетика «двух реальностей» в художественном мировоззрении Гоголя // Феномен «Шине­
ли» Н.В. Гоголя в свете философского миросозерцания писателя. Екатеринбург, 2002. С. 76.

42

кой веры автора в возможность возрождения души. Гоголь в своем творчест­ве явил множество образцов умирания, то есть движения от живого к мерт­вому, но его никогда не покидала мечта о возможности обратного процесса. Отсюда все его художественные и религиозно-этические утопии.

Ярчайшим примером художественного выражения гоголевской эсхато­логии является повесть «Вий». Также возникшая на переплетении несколь­ких литературных традиций (от народной смеховой культуры до романтиче­ского гротеска), наиболее адекватно она может быть истолкована с помощью «православного кода», предложенного И.А. Есауловым1. В этом случае по­лучает должное объяснение сложная и противоречивая фигура главного ге­роя повести Хомы Брута2. Хома - самый активный из трех выведенных в сюжете странствующих бурсаков. Именно от него исходит инициатива при­нятия решений, и ему первому открывается факт потери дороги, который приобретает явно символический характер. Потеря пути и блуждание в тем­ноте очень характерны для гоголевских персонажей.

Хома первый из трех путешественников, чья речь начинает звучать в тексте повести: «Что за черт!., сдавалось совершенно, как будто сейчас будет хутор. <...> Ей-богу!.. Ни чертова кулака не видно»3 (II, 143). Упоминание рядом Бога и дьявола, также очень характерное для героев Гоголя, отражает, с одной стороны, современное состояние мира, с другой - особенности миро­восприятия философа Хомы Брута. По точному замечанию И.А. Есаулова, душе Хомы открылась «двойственность апостасирующего миропорядка» 1, и это, по мнению исследователя, является следствием избранности героя. Взгляд философа способен вместить одновременно страшную красоту ведь­мы-панночки и золотой блеск куполов: «Он стал на ноги и посмотрел ей [ведьме] в очи: рассвет загорался, и блестели золотые главы вдали киевских церквей» (II, 148).

¹  См.: Есаулов И.А. Изображение двух типов апостасии в художественной прозе Н.В. Гоголя. С. 61, 72 — 73.

²  Об антиномичной природе персонажа, обнаруживающейся у же в его имени, см.: Долгополое Л.К. Гоголь в
начале 1840-х годов («Портрет» и «Тарас Бульба»: вторые редакции в связи с началом духовного кризиса) //
Рус. лит. 1969. №2. С. 83.

³  Здесь и далее курсив в цитатах наш - Ю.А.

43

Неоднократное упоминание черта в устойчивых выражениях типа «черта с два», «черт их принес», «чертов сын», «тебя никакой черт и не спрашивает» маркирует бездуховное «не-пространство» гоголевской инфер­нальной реальности и способствует нарастанию тревожности. Это поддержи­вается странными и тяжелыми предчувствиями героя, которые берут верх над его рационализмом. Хома чувствует, «что ждет его что-то недоброе» (II, 149). И потому так естественно его желание этого избежать. Выразителен следующий монолог философа, восхищенного увиденным во владениях сот­ника: «Эх, славное место!.. Вот тут бы жить, ловить рыбу в Днепре и в пру­дах, охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и кролыннепами! Впрочем, я думаю, и дроф немало в этих лугах. Фруктов же можно насушить и продать в город множество или, еще лучше, выкурить из них водку; потому что водка из фруктов ни с каким пенником не сравнится. Да не мешает поду­мать и о том, как бы улизнуть отсюда» (II, 155). Идиллическая картина жиз­ни, нарисованная воображением восхищенного Хомы, тут же разрушается. За открывшейся взору героя окружающей красотой ему видится смертельная опасность. Великолепные владения сотника не связаны с топосом «дома» как убежища, наоборот, в сознании героя они представляются «не­пространством», «заколдованным местом», откуда Хоме никак не удается выбраться2.

Отпадение существующего миропорядка от Бога проявляется и в «страшной, сверкающей красоте» панночки, которая открывается герою, ко­гда он смотрит на умершую. В ее чертах не было ничего «тусклого, мутного, умершего», а наоборот, все «было живо» (II, 164). Мертвое вновь оказывает­ся способно прикидываться живым, играть всеми красками жизни, что рож­дает ужас в душах героя и читателя. Но наиболее явлен процесс апостасии во время разгула нечистой силы в церкви, когда гроб начал летать по всему про-

¹  Есаулов И.А. Изображение двух типов апостасии в художественной прозе Н.В. Гоголя. С. 72.

²  См.: Лотман Ю.М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 286 — 287; Кривонос В.Ш. Мотив «за­
колдованного места» в «Петербургских повестях» Гоголя // Кормановские чтения. Материалы межвузовской
научной конференции. Вып. 2. Ижевск, 1995. С. 40.

44

странству Божиего дома, «крестя во всех направлениях воздух», и «попадали на землю иконы» (II, 166, 172). Пространство церкви оказывается инфер­нальным, и, стало быть, тоже может быть определено как «не-пространство», где все обман и смерть.

Несмотря на всю свою внешнюю веселость, «Вий» - очень страшная повесть, так как является в рамках предложенного нами прочтения художе­ственным свидетельством надвигающегося конца мира, конца человеческой истории. Но важнейшим свойством гоголевского апокалиптического и в зна­чительной степени теоцентрического сознания, сближающего его с барочным мироощущением, является глубокая вера в то, что нарастание злого начала в мире происходит как бы с высшей санкции, как осуществление великого за­мысла по спасению человечества. В этой связи фраза, произнесенная одним из участников религиозно-философского диспута в шинке: «Уже что Бог дал, того не можно переменить» (II, 152), - приобретает совсем не комическое, а метафизическое звучание. И потому тема трагической судьбы Хомы Брута должна быть истолкована прежде всего в религиозном аспекте.

Философ постиг суть бытия современного ему человека, отступившего от Бога и поддавшегося воздействию своих страстей и желаний. Но сам герой - часть этого движущегося к своему концу мира, что и определяет противо­речивую структуру личности Хомы. В связи с этим выразительно описание ощущений героя во время его ночного путешествия с ведьмой: «Он чувство­вал бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение» (II, 148). Ему не чужды страсти и жела­ния, и, в соответствии с правилами «апостасирующего миропорядка» (И.А. Есаулов), в истории с панночкой Хома лишается внешней и внутренней сво­боды. После ночного полета он утрачивает право распоряжаться своей жиз­нью и становится ведом судьбой. Герой оказывается в ситуации, когда уже не человек владеет пространством, а пространство владеет им, определяет его самого и его путь. Этот путь чаще всего оборачивается движением по лаби­ринту, которое сродни движению по кругу, когда герой вновь и вновь непро-

45

извольно возвращается в исходное состояние. Так, образ лабиринта, являю­щийся символом бега на месте, совмещения динамики и статики, столь ха­рактерного для барочной поэтики, в рамках художественного мира Гоголя становится одной из важнейших форм пространственного моделирования!. Лабиринт - это топос «заколдованного места», «не-пространства», выход из которого, по замечанию современного исследователя, лежит не в горизон­тальной плоскости, а представляет собой восхождение по шкале духовных ценностей2. Но следует заметить, что этот путь выхода из лабиринта только намечен автором для читателя. Его герою Хоме Бруту не суждено этот путь пройти.

Трижды в голове Хомы зарождается мысль о побеге. И каждый раз в неудаче героя видится что-то мистическое. О первой попытке автор отзыва­ется следующим образом: «Впрочем, вряд ли бы этот побег мог совершиться, потому что когда философ вздумал подняться из-за стола, то ноги его сдела­лись как будто деревянными и дверей в комнате начало представляться ему такое множество, что вряд ли бы он отыскал настоящую» (II, 153). Ирониче­ский тон повествования не позволяет однозначно высказаться о причинах не­удачи: виновато здесь большое количество выпитого Хомой или же речь идет о вмешательстве потусторонних сил. Эта двойственность мотивировок со­храняется и в двух других случаях: появление «как из-под земли» старого ка­зака Явтуха, приставленного следить за философом, носит явно комический и вместе с тем какой-то мистический характер.

В итоге, не имея возможности вырваться из владений сотника, Хома Брут оказывается в еще более «заколдованном» пространстве церкви, где он вынужден создать «дом в доме» - меловой круг, чтобы уберечься от нечис­той силы1. Так, круг в своей символике совмещает противоположные значе­ния: он лабиринт и дом, символ гибели и спасения одновременно и может

¹   См.: Манн Ю.В. Встреча в лабиринте (Франц Кафка и Николай Гоголь) // Вопр. лит. 1999. № 2. С. 170; Хо-
мук Н.В. Художественная проза Н.В. Гоголя в аспекте поэтики барокко. Автореф. дисс.  ... канд. филол. на­
ук. Томск, 2000.

²   См.: Кривонос В.Ш. Мотив «заколдованного места» в «Петербургских повестях» Гоголя. С. 144.

46

считаться одним из самых ярких апокалиптических образов у Гоголя. Но от­крытая, полная любопытства и жажды познания натура философа не прием­лет герметичности и неизменно стремится к свободе. Взгляд на Вия вопреки внутреннему голосу становится фактом свободного волеизъявления героя: «"Не гляди!" - шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул» (II, 173). Этот апокалиптический по сути взгляд разрушает спа­сительную герметичность круга и влечет за собой гибель Хомы.

«Апокалипсис» по-гречески - «откровение», т.е. «снятие покрова», «обнажение». А всякое обнажение по сути непристойно. Но оно одновремен­но есть и овладение истиной, которая открывается в Боге (отсюда и «виде­ние» - «ведение»). Подобная двойственность апокалиптического взгляда ста­ла возможна только в христианстве, дерзнувшем испытать «всю полноту взо­ра человеческого»2. Новозаветная книга Апокалипсиса есть описание виде­ний, которые посетили святого, когда он был «в духе». «То, что видишь, на­пиши в книгу и пошли церквам, находящимся в Асии...», - таков был ему Божественный заветЗ. В данном случае речь идет о «взоре внутреннем», ко­торый, в отличие от «взора внешнего», устремлен к невидимому, к вечному. «И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из че­тырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри»4. Со­гласно христианским представлениям, Иоанну Богослову была явлена истина о перспективах мира. «Сняв Моисеево покрывало со своих глаз, человек бро­сил взгляд на "конец преходящего" - и замер от восхищения и ужаса. В от­крывшемся лике Бога он впервые доподлинно узрел собственное лицо. Но, став в полном смысле слова личностью, он узнал, не мог не узнать, и на­стоящее лицо бездны»5. Вот почему подлинное знание всегда трагично и да­руется только избранным.

¹ См.: Лотман ЮМ. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 286 - 287. ¹ Крюков В.М. Гоголя зрящий глаз // Вопр. философии. 1996. № 9. С. 27.

³  Откровение Иоанна Богослова. Гл. 1. Ст. 13.

⁴  Откровение Иоанна Богослова. Гл. 6.Ст. 1.

⁵  Крюков В.М. Гоголя зрящий глаз. С. 28.

47

Эта двойственность апокалиптического взора явственно представлена в судьбе Хомы Брута, дерзнувшего взглянуть на Вия. Нет сомнений, Хома Брут избранный, так как обладает удивительным даром прозревать истину. Но он вместе с тем оказывается и жертвой. Гибель в результате свободы во­леизъявления - это явление «апостасирующего миропорядка». Сам герой -часть этого мира, поэтому он так легко поддается своевольному желанию по­смотреть вопреки запретам. Это желание трактуется И.А. Есауловым как тра­гическая вина Хомы, за которой следует заслуженное наказание.

Примечательно, что Хома не был растерзан нечистью после того, как на него указал Вий, а умер от страха: « - Вот он! - закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа. Без­дыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха» (II, 173). Скорее всего, Хома испугался будущих мучений и неизбежно после­дующей за ними смерти. Этот стихийный страх-ужас был настолько всепо­глощающим, что стал причиной действительной гибели героя. Осмелимся предположить, что в данном случае имеет место художественное воплоще­ние идеи Страха Божия, который складывается из страха-ужаса, основанного на ожидании неизбежной мучительной смерти, и страха-благоговения, кото­рый сродни умилению Божественным промыслом. Страх-ужас, ставший при­чиной смерти Хомы, не осознается героем как осуществление замысла Все­вышнего, но зато осознается читателем, который затем должен испытать страх-благоговение и смириться перед величием Бога.

Сцена гибели Хомы, представляющая собой развязку всей истории, от­четливо делится на две части. Первая часть - это буйство нечисти и собст­венно смерть главного героя. Вторая часть, ломая инерцию читательского восприятия, ожидающего победу дьявольских сил, возвещает о крике петуха, который приводит эти силы в смятение. Эмблематичным становится изобра­жение церкви, в дверях и окнах которой завязли испуганные духи. Это изо­бражение дополняется благочестивой фигурой священника, который «оста­новился при виде такого посрамления Божьей святыни и не посмел служить

48

панихиду в таком месте» (II, 174). Вся повесть «Вий» представляется выра­жением глубокой убежденности Гоголя в неизбежности скорого явления Ан­тихриста, но и не менее глубокой веры в Божественное провидение. Таким образом, она являет собой отражение антиномичности авторского сознания, неизменно колеблющегося между ужасом и благоговением, осознанием тра­гической сущности бытия и невозможностью закрыть глаза на его комиче­ские стороны.

Самым выразительным фрагментом в этой связи является заключи­тельная беседа Халявы и Тиберия Горобца, недавних спутников Хомы Брута. Халява выражает глубокую метафизическую мысль о судьбе их бывшего то­варища: «Так ему Бог дал» (II, 174), - тем самым как бы подтверждая глу­бинную мысль автора. Тиберий Горобец демонстрирует не меньшую прони­цательность: «А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся». Но даль­нейшие рассуждения героя самым неожиданным образом приобретают ко­мическое звучание: «А если бы не боялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы» (там же). Благодаря «интерференции текстов» повествователя и персонажа 1, одной повествовательной маски и другой про­исходит опрокидывание сакральной по сути темы смерти в сферу комическо­го, причем трагические обертона при этом не теряются2. Это наводит на мысль о близости художественного мышления Гоголя народной смеховой культуре и карнавальной стихии. Но очень смешные по своей самоуверенно­сти и деловитости замечания Тиберия Горобца не отменяют факта страшной и поучительной гибели Хомы Брута. В повести Гоголя нет доминирования комического, игрового начала, как это наблюдается в народной смеховой культуре. Гоголевский смех не нейтрализует страшное и трагическое, а пря-

¹  См.: Шмид В. Нарратология. М., 2003. С. 119.

²  О структурно сходных трансформациях перспектив в гоголевском тексте см.: Овечкин С. Гротеск в нарра­
тивной структуре цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки» // Гротеск в литературе. Материалы конферен­
ции к 75-летию профессора Ю.В. Манна. М., Тверь, 2004. С. 33 - 36.

49

чет его. Кроме того, комическое не разрушает метафизической вертикали смысла всей повести, как это часто делает карнавальная традиция. В гоголев­ском художественном мире комическое и трагическое сосуществуют как ан­тиномии миропорядка и как свойства сознания самого автора.

3.1. Принцип теоцентризма в художественной антропологии Гоголя

Очевиден тот факт, что у Гоголя нет не то что образцовых, но даже просто «нормальных» с общепринятой точки зрения героев. Все его персо­нажи по преимуществу представляют собой скопище физических и ду­ховных изъянов, результат деформации, искажения, что позволило Ю. Ай-хенвальду назвать Гоголя «творцом и властелином уродов». Литературный критик обращает внимание на многообразие представленных в творчестве писателя образцов деформации человеческого облика: «...у него дефилируют неопределенные люди-пятнышки, люди-крапинки, у него выступает подобие человека, "совершенная приказная чернильница", или низенькая старушка, "совершенный кофейник в чепчике", - нечто теряющее свой человеческий образ и вид»1. Тот факт, что в художественном мире Гоголя нередко проис­ходит «путаница», неразличение человека и вещи, красноречиво свидетель­ствует о том, что автор таким образом фиксирует отсутствие души у совре­менного ему человека и потому приравнивает его к остальным неодушевлен­ным предметам объективного мира. В этом процессе вытеснения человека вещью вследствие «омертвения души» видится одна из важнейших черт го­голевского взгляда на человека, обозначенного С. Бочаровым как «негатив­ная антропология».

В качестве объяснения такого многообразия искажений в художест­венной реальности Гоголя исследователь приводит следующее: «Деформация лица предстает как немотивированное фундаментальное свойство гоголев­ского мира, в равной степени происходящее как от объективного состояния этого мира и гоголевского человека, так и от субъективного авторского

¹ Айхенвалъд Ю.И. Силуэты русских писателей. М., 1994. С. 77, 78.

50

взгляда на них...»1. Трудно с этим не согласиться, поскольку совершенно очевидно, что апокалиптический взгляд Гоголя, всегда несущий в себе идею конца, гипертрофировал несовершенства до состояния страшных пороков и предъявлял их затем своим читателям как красноречивые свидетельства яв­ления апостасии, богоотступничества, которое составило основу существо­вания современного писателю человечества.

Об особенностях гоголевского видения высказались в свое время кри­тики серебряного века. Отстаивая мысль о негативном влиянии Гоголя на всю русскую литературу, В.В. Розанов писал: «Мертвым взглядом посмотрел Гоголь на жизнь и мертвые души только увидел он в ней»2. А все творчество писателя разгневанный критик назвал «гениальной клеветой на человече­скую природу»3. Д.С. Мережковский в своем исследовании «Гоголь и черт» напомнил читателю сказку Андерсена «Снежная королева», в которой бесы бегали по свету с дьявольским зеркалом, являвшем все предметы в уродли­вом, искаженном виде. А когда они захотели посмеяться над ангелами и взлетели слишком высоко, то не смогли удержать зеркало - оно упало и раз­билось на множество мелких осколков. Осколки попадали людям в глаза - и те начинали видеть все в искажении и замечать во всем только уродливое и смешное. А кому осколки попали в самое сердце, у того сердце превратилось в кусок льда. История о разбившемся дьявольском зеркале может быть рас­смотрена, по мнению Д.С. Мережковского, как метафора жизни и творчества Гоголя, а духовный подвиг писателя и мыслителя как деятельность по унич­тожению дьявольских осколков4.

В связи с этим вспоминаются таинственные образы из «Невского про­спекта», какие-то усы, сюртуки, шляпки, талии, дамские рукава, которые прогуливаются по главной улице Петербурга. Они как будто сами по себе, подобно носу майора Ковалева, независимы от своих обладателей. Они не

¹  Бочаров С.Г. Вокруг «Носа» // Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 104.

²  Розанов В.В. Несовместимые контрасты жития. М., 1990. С. 50.

³  Там же. С. 52.

⁴  См.: Мережковский Д.С. Гоголь и черт // Мережковский Д.С. В тихом омуте. Статьи и исследования раз­
ных лет. М., 1991. С. 245.

51

сами люди, но их осколки. Такими увидел их автор, представил в виде мо­заики, изображающей человеческую разобщенность, которая, по его глубо­кому убеждению, стала следствием явления дьявола в мир.

Особенностей гоголевского апокалиптического видения коснулся Н.А. Бердяев в статье «Духи русской революции»: «Гоголю не дано было увидеть образов добра и художественно передать их <...> Его великому и неправдо­подобному художеству дано было открыть отрицательные стороны русского народа, его темных духов, все то, что в нем было нечеловеческого, иска­жающего образ и подобие Божие»1. Бердяев не совсем прав в своей катего­ричности, касающейся оценок содержания гоголевского творчества. Доста­точно вспомнить известный отзыв самого Гоголя о героях «Мертвых душ»: «Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними всеми» (VI, 247).

Если следовать логике С. Бочарова, то оказывается, что гоголевская «негативная антропология» при всем ее негативе обращена к человеку как образу и подобию Божию и, следовательно, теоцентрична. И это особенно сближает ее с барочными представлениями о человеке и его месте в мире. Гоголь, по меткому замечанию исследователя, был первым из русских писа­телей, который, следуя традициям святоотеческой аскетической литературы, разделил человека на «внешнего» и «внутреннего», то есть по сути разъял человеческий образ на две составляющие, обозначив всю трагическую глу­бину подобного разъединения. В своем творчестве писатель явил во всем многообразии примеры «внешнего» человека, значительно оторвавшегося от своей «внутренней» сути и потому представшего в искаженном, деформиро­ванном виде. Но при этом Гоголь ни на минуту не забывал о существовании «внутреннего» человека, который хранит в себе память о Божием образе. «Внешний» человек без «внутреннего» лишь неодушевленный предмет ок­ружающего мира.

¹ Бердяев Н.А. Духи русской революции // Н.А. Бердяев. О русских классиках. М., 1993. С. 78, 79.

52

В этой отсылке к человеку «внутреннему», духовному, Гоголь высту­пил предтечей творчества Достоевского, который вслед за своим великим предшественником сделал духовное развитие человека главным предметом творчества. По словам Ю.Н. Тынянова, «односторонность» гоголевских ти­пов «вызвала на борьбу» Достоевского, который посчитал своим долгом реа­билитировать человеческую природу1. Достоевский развернул только наме­ченный Гоголем образ «внутреннего» человека, сделав особый акцент на ду­ховности в ее религиозном понимании. Гоголь запечатлел различные формы бездуховности, всесторонне показал засилие пошлости в мире. Но всем сво­им художественным творчеством и затем проповеднической деятельностью он желал напомнить людям о величайшей способности христианской духов­ности возвышать человека, очищать его душу и дарить ей бессмертие.

Причиной распада человеческого образа на две составляющие являет­ся, согласно гоголевской антропологии, грех. В понимании греха писатель следует христианской богословской традиции: «...Грех, этот паразит приро­ды, укоренившись в воле, становясь своего рода "противоблагодатью", про­никает в тварь, живет в ней, превращает ее в пленницу диавола...»2. И если принимать во внимание архаичность гоголевской картины мира, которая толкует каждое новое преступление как отголосок всех предыдущих, то на­растание зла в мире по мере накопления грехов за всю историю человеческо­го существования ведет к увеличению пропасти, разделяющей человека ре­ального от умозрительного, «внешнего» от «внутреннего». Процессу нарас­тания зла, согласно христианской эсхатологии, положит конец наступление Судного дня. Но Гоголь хотел спасти человека уже сейчас и вернуть его на путь обожения. Для этого нужно было поведать современникам о необходи­мости самосовершенствования и возвращения к человеку «внутреннему», от­ринуть от себя все приходящее и обратиться к вечному. Чтобы подвигнуть людей к этому, нужны были особые средства, и прежде всего средства искус-

¹  Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы.
Клио. М., 1977. С. 201.

²  Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви... С. 101.

53

ства, способные восхищать и ужасать в равной степени, вызывать сильней­шее душевное потрясение.

«Историей трех потрясений» назвал один из современных исследовате­лей гоголевскую повесть «Шинель», делая акцент на религиозно-этической проблематике произведения 1. «Потрясенными», с его точки зрения, оказы­ваются три персонажа: «один молодой человек», «одно значительное лицо» и, конечно же, главный герой повествования - Акакий Акакиевич Башмач-кин. В гоголевском представлении потрясение сродни катарсису, т.е. нравст­венному очищению и преображению, которое возможно лишь в рамках ис­тинно религиозного мировосприятия. В результате этого преображения чело­век должен обрести цельность своего облика, преодолев роковую пропасть между собой «внешним» и «внутренним», и стать подлинным образом и по­добием Бога.

Можно ли, следуя этой логике, прочесть «Шинель» как «историю трех преображений»? Чтобы ответить на этот вопрос, проследим за теми элемен­тами сюжета, которые касаются каждого из трех потрясений. «Один молодой человек» появляется на первых страницах повести в компании чиновников-насмешников, которые досаждают бедному Башмачкину. В очередной раз перед читателем предстает галерея персонажей, являющих собой результат деформации человеческой личности. Автор ничего не говорит об их бросаю­щемся в глаза внешнем уродстве, но обращение чиновников с Башмачкиным демонстрирует нравственное искажение, явившееся результатом потери пути и отступления от христианской морали. На первый взгляд, «один молодой человек» ничем не отличается от остальных чиновников, если не принимать во внимание того факта, что юноша недавно определился в канцелярию. И вот он «вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде» (III, 116). Спрашивает­ся, что же так потрясло воображение героя? Фраза Акакия Акакиевича «Ос-

¹ См.: Жуков Е.А. История трех потрясений // Феномен «Шинели» Н.В. Гоголя в свете философского миросозерцания писателя. С. 191-211.

54

тавьте меня, зачем вы меня обижаете?» И даже не сама фраза, а интонация, с которой она была произнесена. «В ней слышалось что-то такое преклоняю­щее на жалость...», что позволило «одному молодому человеку» услышать другое, сакраментальное, - «Я брат твой» (там же).

Налицо эффект преображения: слова Башмачкина пробудили в молодом повесе задремавшую совесть и заставили его вспомнить о Боге, о себе «внутреннем» и совсем по-другому взглянуть на мир. Он оценил свое поведение в рамках христианской морали как неправильное и неправедное. В результате молодой чиновник обрел цельность своего облика, что заставило его отвернуться от своих прежних не в меру веселых приятелей: «Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познако­мился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, со своими проникающими словами...» (там же). В истории с «одним моло­дым человеком», можно сказать, идеальный финал - торжествует идея любви к ближнему, одно из основных положений христианской антропологии, раз­вернутое Гоголем.

Подобно рассмотренному выше безымянному молодому челове­ку «одно значительное лицо» также представляется нам существом, сбив­шимся с пути истинного, а стало быть, несущим в себе значительные черты деформации, хотя и не лишенным природной доброты. Как бы подтверждая факт наличия этой доброты в душе героя (как, в общем-то, и факт наличия самой души), убеждая читателя в том, что «сострадание было ему не чуждо» и что даже «его сердцу были доступны многие добрые движения» (III, 139), рассказчик сообщает о том, как высокопоставленный чиновник «даже заду­мался о бедном Акакии Акакиевиче». Ироничный тон повествования не ус­кользает от внимания читателя, как и тот факт, что он все время перемежает­ся высоким и даже местами пафосным настроем. Задается как бы две точки зрения на происходящее. В очередной раз Гоголь  «причудливо осуществил

55

стремление своих современников взглянуть на окружающее двуоко»1, введя в текст два субъекта повествования - автора и рассказчика (оба по сути нар­ративные маски, а посему могут быть названы так условно). Рассказчик на­рочито прост, наивен и смешлив; автор же глубокомыслен и серьезен. Скорее всего, именно рассказчик иронизирует по поводу природной доброты «зна­чительного лица», вряд ли это позволил бы себе серьезный и даже строгий автор.

Эта двойственность в тоне повествования сопровождает всю историю «одного значительного лица». История его потрясения начинает разворачи­ваться задолго до того, как некий призрак срывает с него шинель. Целую не­делю мысль о Башмачкине не давала генералу покоя, так что, наконец, он решился послать за невинно обиженным чиновником. Когда же узнал о смер­ти последнего, «он остался даже пораженным, слышал упреки совести и весь день был не в духе» (III, 139 - 140). Чтобы развеяться, «одно значительное лицо» отправляется к приятелю, а на обратном пути решает заехать к «одной знакомой даме» Каролине Ивановне. Вот тут его и настигает возмездие в ви­де призрака. Завуалированная фантастика финала не допускает однозначной трактовки, о чем не раз говорилось в гоголеведении2.

В качестве допустимых предположений возможны следующие: если генерал в самом деле был терзаем угрызениями совести и «почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должност­ного распекания», если его в самом деле так потрясла смерть бедного чинов­ника, то не стал ли призрак результатом объективации душевных пережива­ний героя? Пробудившаяся совесть, как известно, едва ли не самый строгий судия. Или призрак самый что ни на есть настоящий и был послан «одному значительному лицу» в наказание за неправедную жизнь (из-за генеральского чина забыл о природной доброте; примерный семьянин, а поехал к Каролине Ивановне)? И тогда уже не столь важно, явился ли в образе призрака Баш-

Турбин В. Пушкин. Гоголь. Лермонтов... С. 82. ² См., например: Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. М., 1996. С. 460 - 462.

56

мачкин или кто другой, поскольку в этом случае повесть все равно приобре­тает более глубокий, метафизический смысл. Хотя и нельзя однозначно гово­рить о последовавшем за потрясением преображении: «Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: "Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?"; если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело» (III, 141 -142). Ироничный тон рассказчика, можно сказать, оставляет финал истории «одного значительного лица» открытым.

Таким образом, выстраивается градация гоголевских грешников. «Один молодой человек» оказывается самым «безгрешным», поскольку его грехи - это равнодушие и жестокость, от которых он (согласно гоголевской утопии) после потрясения избавляется. В истории молодого человека мы на­блюдаем пробуждение совести в герое, преодоление разрыва между «внеш­ним» человеком и «внутренним» и, вследствие этого, торжество христиан­ской идеи любви и милосердия. Далее вниз по шкале прегрешений следует «одно значительное лицо», за которым числятся помимо равнодушия и от­дельных проявлений жестокости также прелюбодеяние и гордыня. По грехам и расплата: потрясение «одного значительного лица» - это уже результат на­казания более существенного, нежели просто угрызения совести. В его исто­рии, при всей открытости ее финала, отчетливо звучит апокалиптическая идея расплаты: «Я есмь испытующий сердца и внутренности; и воздам каж­дому из вас по делам вашим» 1.

Тогда сам собой напрашивается вопрос: какое место в этой гра­дации грешников займет главный герой повести - бедный Акакий Акакиевич Башмачкин? В начале повести герой вполне может претендовать на роль свя­того мученика, если учитывать его незлобивость, аскетический образ жизни и трудолюбие. Тогда его отказ от праведной жизни (хотя и вынужденной, по­скольку уж слишком мало его жалованье) во имя страсти к вещи (новой ши-

¹ Откровение Иоанна Богослова. Гл. 2. Ст. 23.

57

нели) выглядит как грехопадение. Именно так интерпретирует «Шинель» итальянская исследовательница Чинция де Лотто1.

На первый взгляд, грех Башмачкина не так уж велик (ибо, как из­вестно, «кто без греха?»), а наказание за него слишком сурово. В первый же вечер лишиться любимой шинели - что может быть страшнее для героя? Ре­зультатом потрясения становится смерть Башмачкина. Мало того, его при­зрак (такое предположение вполне допустимо) бродит по городу и срывает шинели с прохожих. Почему душа бедного чиновника никак не найдет успо­коения? Ответ напрашивается сам собой: потому что она не отомщена. И здесь мы наблюдаем очевидную перекличку этической концепции «Шинели» с идейно-философской структурой «Страшной мести».

Эволюция христианской антропологии Гоголя представляет со­бой «движение от ветхозаветной идеи страха и наказания к новозаветной идее милости и любви», - отмечает современный исследователь2. Призрак Акакия Акакиевича перестал появляться только после того, как отплатил «одному значительному лицу» за обиду, т.е. воздал злом за зло. Сознание ге­роя оказывается ветхозаветным, основанным на идее страха и возмездия, о чем применительно к повести «Страшная месть» предупреждал Ю. Бара-башЗ. Башмачкин умирает в бреду, сожалея о потерянной шинели и прокли­ная «значительное лицо». «...То чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: "Виноват, ваше пре­восходительство!" - то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слы­хав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредст­венно за словом "ваше превосходительство"» (III, 137).

В душе героя нет и следа раскаяния. Его идея мести оказывается столь сильна, что не дает ему и после смерти обрести покой и заставляет в

¹  См.: Чинция де Лотто. Лествица «Шинели» // Вопросы философии. 1993. № 8. С. 64.

²  Зырянов О.В. «Вечная идея» гоголевской «Шинели»: герменевтические этюды// Феномен «Шинели» Н.В.
Гоголя в свете философского миросозерцания писателя. С. 126.

³  См.: Барабаш Ю. Сладкий ужас мщенья, или зло во имя добра? С. 35.

58

виде призрака бродить по улицам. Подобно Петру из более ранней повести Гоголя Акакий Акакиевич совершает «преступление мести», т.е. «сам пре­тендует на право мщения, ожидая от Бога лишь конфирмации заранее выне­сенного им вердикта» 1. В данном случае потрясение не влечет за собой ожи­даемого эффекта преображения, а наоборот, следствием его становится новое преступление. Вместо христианской идеи всепрощения торжествует архаич­ное «Око за око, зуб за зуб». И не пробуждается совесть героя, о ней вообще ни разу не упоминается. Получается, что Акакий Акакиевич Башмачкин, бедный чиновник, «маленький человек», оказывается в самом низу представ­ленной Гоголем шкалы грешников. И самое главное его прегрешение заклю­чается даже не в «преступлении мести» и не в страстном увлечении, «на­правленном на ничтожный, негодный объект», о чем говорил в свое время Д. Чижевский2. Самое главное прегрешение героя в том, что он не состоялся как «святой мученик», на роль которого претендовал уже самим своим име-немЗ. Он лишь «маленький человек», «продукт раздробления и измельча­ния», «стадия духовного регресса», как замечает Ю.И. Мирошников4. Пато­логическая любовь героя к шинели, перечеркнувшая всю его вынужденную праведную жизнь, - лишь следствие этого духовного убожества.

Оттого еще большим трагизмом и жалостью наполняются автор­ские причитания по поводу смерти Акакия Акакиевича.

«Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не до­рогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимание и ес-тествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее покорно канце­лярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул свет­лый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так

¹  Там же. С. 37.

²  См.: Чижевский Д.И. О «Шинели» Гоголя // Дружба народов. 1997. № 1. С. 216 - 217.

³  См.: Чинция деЛотто. Лествица «Шинели». С. 63.

⁴  Мирошников Ю.И. Антропология гоголевской «Шинели»// Феномен «Шинели» Н.В. Гоголя в свете фило­
софского миросозерцания писателя. С. 184.

59

же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира...» (III, 138).

Область определения для человеческого существа у Гоголя до­вольно обширна: от «обыкновенной мухи» до «царей и повелителей мира». Как всякое живое существо, которое страдало и затем умерло, Акакий Ака­киевич, безусловно, заслуживает жалости. В рамках гоголевской антрополо­гии каждый человек - это «обыкновенная муха» и «повелитель мира» одно­временно. Его предназначение в том, чтобы преодолеть в себе «муху» и стать «повелителем», т.е. побороть в себе тварное и культивировать божественное: «Ему, возлюбившему нас и омывшему нас от грехов наших Кровию Своею и соделавшему нас царями и священниками Богу и Отцу Своему, слава и дер­жава во веки веков, аминь» 1.

Потрясение, которое выпало на долю Башмачкина, по сути самое страшное. Сцена ограбления несет на себе очевидную печать гоголевских эс­хатологических представлений. Площадь, на которой разворачиваются собы­тия, представляется то «страшною пустынею», то морем. «Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшей на краю света» (III, 131). Само бескрайнее пространство площади в самом деле пред­ставляется краем света, хотя это все тот же лабиринт, «заколдованное место», которое поглощает героя. Именно этой фантастической площади суждено стать, по меткому замечанию исследователя В.М. Крюкова, «местом гибели земных радостей Акакия Акакиевича»2. Тревога героя, с которой он вступает на площадь, совершенно обоснована: во тьме мелькают огни, сверкает хо­лодным блеском снег, и вокруг ни души.

Тишина, согласно эсхатологическим представлениям, почти всегда предвестник несчастья. «И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмол­вие на небе, как бы на полчаса. <...> И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса и громы, и

¹ Откровение Иоанна Богослова. Глава 1. Ст. 5-6.

60

молнии и землетрясение» 1. Важнейшим свойством гоголевской апокалипти-ки является единство мотивов зрения и слуха, которые нередко оказываются противопоставлены абстракции присутствия или откровения2. Примером реализации данной мотивной структуры может служить как раз сцена ограб­ления Башмачкина. Подобно ангелам Гнева Божия, из ниоткуда появляются грабители и потом также в никуда исчезают. Один из них говорит «громовым голосом», у другого кулак «величиною в чиновничью голову». Как верно за­метил С. Бочаров, «этот кулак не только приставлен к чиновничьему лицу, но, так сказать, попирает это тщедушное лицо в самом себе»3. Нарушение тишины таинственной площади сопровождается фактом дискредитации зре­ния главного героя, у которого «затуманило в глазах и забилось в груди», и хотя чиновник и так «несколько даже на вид подслеповат», он не мог разли­чить лиц грабителей и даже не видел, что происходит. «Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка коленом, и он упал навзничь в снег и ничего уже больше не чувствовал» (III, 131).

Мотиву ослепления у Гоголя довольно часто сопутствуют образы ноч­ной или подземной мглы, снега или тумана, блужданий в бездорожной тьме, и поэтому он нередко связан с мотивом потери пути. Но нередко он стано­вится сопровождающим момента откровения и постижения героем истины. Подобная двойственность истолкования обусловлена сопряжением бытового и сакрального планов в зрительных мотивах. В случае с Акакием Акакиеви­чем мы наблюдаем сознательный отказ от видения и погружение во тьму. Его не настигает «ослепляющее прозрение», как нередко происходит с героями Гоголя. Более того, вместо выхода в сферу трансцендентного, в область под­линных смыслов, имеет место обострение осязания, то есть исключительно чувственного восприятия. Акакий Акакиевич - «маленький человек», его душа оказывается неспособна «увидеть» и «понять» все произошедшее. По-

¹  Откровение Иоанна Богослова. Гл. 8. Ст. 1, 5.

²  См., например: Овечкин С. Слух и зрение в «Мертвых душах» // Вестник молодых ученых. Сер.: Филоло­
гические науки. 2002. № 2. С. 23 - 31.

³  Бочаров С.Г. Вокруг «Носа». С. 106.

61

добной же слепотой отличается и квартальный. «Акакий Акакиевич, прибе­жав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели...» (III, 131-132). Квартальный воспри­нял только внешнюю сторону произошедшего, он увидел движущуюся кар­тинку, которая показалась ему ничем не примечательной. А вместе с тем у Гоголя, как правило, «долженствующее быть узренным мыслится как сокры­тое»!. Подлинный смысл события открывается только читателю, да и то не всякому, а только тому, кто способен увидеть за историей бедного чиновника грозное напоминание о Страшном суде.

Таким образом, «Шинель» представляется нам не только как «история трех потрясений», но и как история трех предупреждений. Словно трижды звонит колокол, пытаясь разбудить православные души и напомнить им об идее милосердия и любви к ближнему, о необходимости вновь обратиться к Богу, дабы не прозябать «мухой». Гоголевская «негативная антропология» призвана не унизить человеческую природу в образе Акакия Акакиевича, а напомнить об ее истинной, божественной сути. Отсюда и апокалиптический подтекст повести. Идея Апокалипсиса не угроза, а предупреждение. Основ­ная задача книги Иоанна Богослова не напугать, а утешить верующих. И в этом страшном открывающимися перспективами откровении с необыкновен­ной силой звучит идея всепоглощающей любви к человеку: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю»2. Эта же идея насквозь пронизывает апокалипти­ческую повесть Гоголя. Писатель обличает, бичует, пугает своих современ­ников, потому что душа его переполняется любовью к ним.

Еще одной из наиболее распространенных видов деформации челове­ческой личности, представленных в творчестве Гоголя, является деформация вследствие порабощения человека идеей. «У Гоголя каждый человек так или

См.: Овечкин С. Слух и зрение в «Мертвых душах». С. 26. ² Откровение Иоанна Богослова. Гл. 3. Ст. 19.

62

иначе во власти какой-нибудь "идеи" и автоматично подчиняется ей», - за­мечает исследователь П.М. Бицилли1. Отдавая себя всего без остатка во власть этой идее, герой лишается внутренней свободы, что так же, как и под­чинение страстям, приводит к разрыву между ним «внешним» и «внутрен­ним» и неизменно влечет за собой деформацию, искажение облика. Тип го­голевского человека, одержимого идеей собственной значимости, представ­ляет герой маленькой повести «Коляска» Пифагор Пифагорович Чертокуц-кий. Ключ к восприятию данного образа задается следующей фразой, повест­вующей о причинах выхода героя в отставку: «Он ли дал кому-то в старые годы оплеуху или ему дали ее, об этом наверное не помню...» (III, 144). Этот типичный для Гоголя комический жест, основанный на снятии дистанции между повествователем и миром, о котором он повествует, становится важ­нейшей характеристикой персонажа. Обладатель звучного, но оттого не ме­нее традиционного для гоголевской художественной реальности имени -Пифагор Пифагорович, герой также является по сути некоей полостью, кото­рая заполняется каким угодно материалом. Поэтому неразличение этических оценок Чертокуцкого и его поступков вполне оправданно. На глазах у изум­ленного читателя облик героя распадается сразу на несколько составляющих: вот он в роли блестящего офицера, завсегдатая балов и собраний, вот он в амплуа будущего предводителя дворянства, нежного мужа и хлебосольного хозяина; вот мы видим Пифагора Пифагоровича «предприимчивым» дельцом и «изрядным помещиком». А вот его, пьяного и жалкого, с репейником в усах, дворовые выгружают из экипажа. И, наконец, генерал обнаруживает Чертокуцкого, «сидящего в халате и согнувшегося необыкновенным обра­зом» в злополучной коляске, выкаченной на середину двора. Все эти личины, маски, которые примеривает на своего героя Гоголь, связываются воедино страстным желанием Чертокуцкого получать все новые и новые подтвержде­ния собственной значимости.

¹ Бицилли П.М. Проблема человека у Гоголя. С. 552.

63

Это желание навязывает герою определенную манеру поведения и да­же внешность: «...носил фрак с высокою талией на манер военного мундира, на сапогах шпоры и под носом усы, потому что без того дворяне могли бы подумать, что он служил в пехоте, которую он презрительно называл иногда пехтурой, а иногда пехонтарией» (III, 144 - 145). Герой говорит и выглядит так, как, по его представлениям, должен выглядеть отставной военный из ка­валерии, и его презрение к «пехтуре» - неотъемлемая часть создаваемого Пифагором Пифагоровичем образа. Он такой, каким его должны видеть ок­ружающие, чтобы поддерживать его мнение о себе как незаурядном челове­ке. Эта абсолютная зависимость персонажа от мнения окружающих - харак­терная для гоголевской «негативной антропологии» деформация. Когда че­ловек утрачивает связь со своим внутренним «Я», он неизменно устремляет­ся вовне и там ищет подтверждение законности и значимости своего сущест­вования.

Чертокуцкий, чтобы получить очередное подтверждение, предлагает генералу купить у него «чрезвычайную коляску настоящей венской работы». Как всегда у гоголевских героев своя ни с чем не соотносимая логика: ведь совершенно очевидно, что хозяин коляски вовсе не собирался ее продавать, но зачем-то завел о ней разговор, расписал все достоинства и даже пригласил генерала и господ офицеров к себе на обед. В данном случае важна не коля­ска сама по себе как материальный предмет. Она превращается в знак, кото­рый, по словам В.Ш. Кривоноса, «заметно укрепляет социальное самочувст­вие ощущающего свою социальную неполноценность ... комического героя, не имеющего опоры в самом себе и целиком ориентированного на чужое мнение» 1. Коляска оказывается намного значительнее ее обладателя, так как служит материальным подтверждением его полноценности и личностной со­стоятельности в глазах окружающих. Налицо трагическая подмена «внутрен­него» человека бездушной вещью, традиционное гоголевское движение от живого к мертвому.

¹ Кривонос В.Ш. Автор и комический герой у Гоголя // Кормановские чтения. Вып. 1. С. 112.

64

Вопреки христианскому завету пожалеть «падшего», Гоголь, во имя спасения того же «падшего», фиксирует в мельчайших подробностях фаталь­ное движение героя к своему абсолютному фиаско. Лишенный внутренней свободы, Чертокуцкий оказывается ведом злым роком (или просто обстоя­тельства складываются для него столь плачевно?): «...после этого хотел не­медленно отправиться домой, чтобы заблаговременно приготовить все к при­нятию гостей к завтрашнему обеду; он взял уже было и шляпу в руки, но как-то так странно случилось, что он остался еще на несколько времени» (III, 148). Как всегда Гоголь не снимает двойных мотивировок поведения персо­нажа, добиваясь неизменно трагикомического эффекта. Так до конца и не яс­но, судьба ли вела героя, или виноваты в произошедшей потом катастрофе приятная компания, которую Пифагор Пифагорович не смог вовремя поки­нуть, и обилие вин, которым он не мог пренебречь.

В отличие от героя, которому так и не суждено понять, как такое могло с ним произойти, читатель понимает природу этой «странности» и осознает, что винить во всем следует чрезмерную увлеченность Чертокуцкого мыслью о собственной значимости и необходимостью ежесекундного самоутвержде­ния. Подобно автору, читатель начинает предугадывать поведение героя, и потому в развязке повести ему не видится ничего случайного. И все-таки ожидаемая развязка потрясает глубиной унижения, которому подвергается Чертокуцкий. «Жестокая» антропология Гоголя, предопределившая «жесто­кий талант» Достоевского, высвечивает самые острые моменты этого униже­ния, заставляя сердце читателя сжиматься от жалости и сострадания к герою. Но в том и видел свою задачу Гоголь-антрополог, чтобы читатель пожалел в герое себя и вместе с тем проникся к нему и к себе крайним отвращением. А это уже важнейшая предпосылка самосовершенствования личности, а стало быть, и реализации авторского замысла спасения души и возвращения ее к Богу.

4.1. Гоголь и юродство

65

В. Зеньковский отмечал, что «...ключ к разным загадкам в жизни и творчестве Гоголя лежит в том, что рождалось в нем самом из глубины души его»1. В.В. Розанов определил содержание всего гоголевского творчества как «выдавливание наружу качеств своей души»2. Современный исследователь Л.С. Чернов, обращая особое внимание на единство гоголевских текстов и жизненной позиции писателя, утверждает, что апокалиптичность у него вы­ступила в форме юродства, что обусловлено архаичностью гоголевского соз­нания, предопределившего близость творчества писателя русской средневе­ковой культуре. И потому, по убеждению исследователя, «юродство - ключ к пониманию целостности» Гоголя как писателя-христианинаЗ. Действитель­но, литература была лишь частью его жизненной практики, нередко его слова и поступки выходили за рамки собственно художественного творчества. По­этому осмысление проблемы «Гоголь и юродство», включенной нами в рас­смотрение феномена гоголевского барокко на основании его идеологической близости русскому средневековью, возможно лишь в единстве художествен­ных текстов, гоголевской религиозно-дидактической публицистики и био­графии писателя.

Зарождение феномена юродства и дальнейшее его распространение стало следствием обострения основного христианского противоречия между телом и духом, а также особо острого переживания процесса апостасии, должного привести мир к гибели. Юродство - это всегда надругательство над «нормальной» человеческой природой: физической, рациональной, этиче­ской; надругательство над собой и окружающими, вызванное острым непри­ятием мира, в котором нарушен порядок. Этот грешный, вывернутый наиз­нанку мир требовал от юродивых совершенно особого, обратного, поведе­ния. Оно не норма, но в то же время необходимо в силу своих религиозно-дидактических функций. Б.А. Успенский отнес юродство к одному из видов

¹  Зеньковский В. Н.В. Гоголь. С. 12.

²  Розанов В.В. Несовместимые контрасты жития. С. 51.

³  Чернов Л.С. Гоголь и юродство // Феномен «Шинели» Н.В. Гоголя в свете философского миросозерцания
писателя. С. 55.

66

антиповедения,  характерного  в  особенности для  средневековой русской культуры 1.

По мнению Г.П. Федотова, подобный «обратный» тип поведения не­обходим юродивому, с одной стороны, для подавления собственного тщесла­вия путем «введения ближнего в соблазн и грех осуждения, а то и жестоко­сти»; с другой стороны, необходимость подобного типа поведения продикто­вана идеей служения миру, которое совершается даже не столько словом или делом, сколько «силой Духа, духовной властью личности, нередко облечен­ной пророчеством»2. В русском юродстве первоначально преобладала пер­вая, аскетическая сторона, но, начиная с XVI века, она уступила место соци­альному служению. В связи с подобным изменением акцентов изменилось и само содержание феномена юродства. В более поздний период своего суще­ствования оно менее всего представляло подвиг смирения.

Католичество не знало юродства, ибо последнее выступило феноме­ном исключительно православной культуры, более строгой к человеческому телу и склонной к религиозным крайностям. Юродивые считались «Божиими людьми», иногда возводились в ранг святых, несмотря на то, что в своих по­ступках они бывали нередко непристойны и нарочито аморальны. Они почти сознательно провоцировали своих современников на проявление жестокости, тем самым доводя до предела христианский принцип аскезы. За это им было даровано высшее знание о мире, как и полагается, знание интуитивное, а не рациональное. Несмотря на то, что юродивых нередко изгоняли и даже поби­вали каменьями, их пророчествам верили, к их словам, часто сбивчивым и бестолковым, прислушивались. Юродивым было дано право безнаказанно обличать царей и сильных мира сего. Они были «поборниками Христовой правды в социальной жизни»3, что-то вроде особого института регулирова­ния морально-этических и религиозных норм в обществе. Вся деятельность

¹  Успенский Б.А. Антиповедение в культуре Древней Руси // Б.А. Успенский. Избр. Тр. Т. 1. Семиотика ис­
тории. Семиотика культуры. М., 1994. С. 320 - 332.

²  Федотов ГЛ. Святые Древней Руси // Г.П. Федотов. Собр. соч.: В 13 т. Т. 8. М., 2000. С. 164.

³  Там же. С. 172.

67

юродивых в конечном итоге была служением людям. Но всякое бескорыст­ное служение невольно вызывает благодарность, которая ставит под сомне­ние принцип аскетизма, поскольку питает гордыню. «Вот почему жизнь юродивого является постоянным качанием между актами нравственного спа­сения людей и актами безнравственного глумления над ними»1.

Отдельные черты юродства мы, несомненно, можем наблюдать как в самом Гоголе, который, по словам В. Набокова, являлся «самым причудли­вым человеком во всей России»2, так и в его творчестве. Несомненным при­знаком гоголевского юродства можно считать отмеченную Д.С. Мережков­ским борьбу с чертом, которая, согласно утверждениям критика, была смыс­лом жизни Гоголя-писателя, Гоголя-человека и Гоголя-христианина. Она подкреплялась глубоким убеждением писателя в собственной избранности. Это убеждение, по словам самого Гоголя, зародилось в нем еще в детстве: «...мне всегда казалось, что я сделаюсь человеком известным, что меня ожи­дает просторный круг действий и что я сделаю даже что-то для общего доб­ра» (VI, 412). В соответствии с этим всю свою дальнейшую деятельность он осмыслял как общественное и религиозное служение. Очень многие из гого­левских поступков могли бы быть рассмотрены в рамках антиповедения, свойственного юродивым. В.В. Вересаев в своей работе «Гоголь в жизни» представил целый свод гоголевских «странностей», «обратностей»: будучи школьником, Гоголь находил особую прелесть в том, чтобы ходить не по той стороне улицы, по которой ходили все; он надевал правый башмак на левую ногу, он среди ночи кричал петухом и расставлял мебель в беспорядкеЗ. Го­голь был настолько многолик, что художники отказывались писать его порт­рет - так часто менял он выражения лица, пока позировал им.

Примечательно, что сам писатель осознавал «загадочность» своей на­туры для окружающих, что позволило в свое время Д.И. Чижевскому поста-

¹  Там же. С. 164.

²  В. Набоков. Николай Гоголь // Новый мир. 1987. № 4. С. 178.

³  См.: Вересаев В.В. Гоголь в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников. М.,
1990.

68